Статей на политические темы Брюсов больше не писал — их место снова заняли стихи. Не вдаваясь в оценку художественных достоинств или недостатков его послеоктябрьских «революционных» стихов, самые ранние из которых относятся к 1919 г., укажу на их характерные черты.
Во-первых, среди них очень мало откликов на конкретные события, потому что Валерий Яковлевич по-прежнему предпочитал рассматривать происходящее в общеисторическом контексте: сравним «Октябрь 1917 года» или «От Перикла до Ленина» с «Нашим демоном».
Во-вторых, он не раз подчеркивал национальный характер русской революции («России», «Только русский», «Третья осень»), который тогда казался очевидным многим современникам.
В-третьих, Брюсов не написал ни одной «агитки», обслуживавшей политические кампании новой власти, вроде «воспетого» Маяковским изъятия церковных ценностей. Мы также не найдем у него ни единого слова в защиту «красного террора», «популярного», например, среди имажинистов.
В-четвертых, он не останавливался перед критикой политики большевиков. Подобно большинству русских поэтов — от «правоверных» Владимира Кириллова и Эдуарда Багрицкого до Волошина и Клюева — Брюсов не принял НЭП, увидев в нем — может быть, в силу своего максимализма, — отступление от идеалов революции и торжество ненавистного «торгового строя», того самого, который двумя десятилетиями ранее назвал «позорно-мелочным, неправым, некрасивым». Следует отметить, что, в отличие от большинства советских литераторов, Брюсов осуждал не нэпманов или «гримасы НЭПа», но саму политику:
Миллионы за булки сдобные,
Миллиарды на стол в шмен-де-фер… [22]
Вороти в колеи удобные
Взнузданный Ресефесер!..
Умирай, богатырь, без упрека, без выкрика!
Скручен в горле твой зык! — Соблюдая обычай,
Коршун сядет на грудь, чтоб зрачки тебе выклевать,
И крича полететь, и гордиться добычей! (НН. С. 89–90)
Наконец, устойчиво отрицательное отношение прижизненной критики к политическим стихам Валерия Яковлевича этих лет диктовалось не только художественным несовершенством, хотя шедевров среди них, по правде говоря, мало. Эмигранты и «внутренние эмигранты» не могли простить вчерашнему вождю московских символистов «предательского» перехода на сторону «красных», не задумываясь о причинах и мотивах случившегося. Ортодоксально-марксистская критика, напротив, не уставала преследовать его за недостаточную «красноту» и «пережитки прошлого». Понятно, что работать в таких условиях было вдвойне трудно.
Осмысляя отношение Брюсова к большевистской революции и власти, можно прибегнуть к аналогиям. Прежде всего обратимся к сборнику «Смена вех» (1921) — манифесту той части интеллигенции, которая относила себя к противникам большевизма и боролась с ним во время гражданской войны, но потом признала свое поражение и призвала к сотрудничеству с победителями — во имя России, а не диктатуры пролетариата, мировой революции или Третьего Интернационала. «Смену вех», переизданную в Советской России большим тиражом и ставшую предметом долгих дискуссий, в том числе на самом высоком по тем временам уровне — на партийных съездах, Брюсов не мог не читать (104).
«Вам нужно понять, что революция совершилась, и вам нужно принять революцию», — обращался к «товарищам интеллигентам» бывший врангелевский министр иностранных дел Юрий Ключников. Несколькими годами позже в Веймарской Германии схожий тезис выдвинул идеолог консервативной революции Артур Мёллер ван ден Брук: «Если революция стала фактом, то мыслящему человеку не остается ничего иного, как принять ее в качестве новой данности, новой исходной точки. Ничто не может отменить революцию, повернуть события так, как будто ее не было» (105). Был ли знаком Брюсов с идеями Мёллера ван ден Брука, мы не знаем (цитируемая книга «Третье царство» вышла в 1923 г.), но германский автор, известный русофил, переводчик Достоевского и друг Мережковских, Брюсова читал наверняка. Диалог Валерия Яковлевича с новой властью говорил о том, что он понял и принял изменение ситуации, произошедшее помимо и против его воли, но тем не менее произошедшее бесповоротно.
Николай Устрялов, идеолог колчаковского режима, а затем харбинский трибун национал-большевизма, «дитя Серебряного века, раскрепостившего мысль молодого государственника» (106), оперировал на страницах сборника близкими Брюсову геополитическими категориями: «Россия должна остаться великой державой, великим государством. <…> И так как власть революции — и теперь только она одна — способна восстановить русское великодержавие, международный престиж России, — наш долг во имя русской культуры признать ее политический авторитет. <…> Советская власть будет стремиться всеми средствами к воссоединению окраин с центром — во имя идеи мировой революции. Русские патриоты будут бороться за то же — во имя великой и единой России. При всем бесконечном различии идеологии, практический путь — один». Параллели к сказанному нетрудно обнаружить в стихах Брюсова, написанных как до появления «Смены вех» («России», «К русской революции», «К Варшаве!»), так и после нее («СССР», «ЗСФСР», «Магистраль»).
Наконец, в статье биолога и философа Сергея Чахотина мы находим развернутое и, пожалуй, наиболее точное описание той группы, того социального слоя, к которому принадлежал Брюсов. «Кроме той части интеллигенции, которая оказалась не в силах оставаться в России и бежала в стан антибольшевистских сил, другой части, вынужденной против воли работать в неприемлемых для нее условиях, и третьей части — идейно примкнувшей к вождям революционного экстремизма, есть еще одна группа русской интеллигенции, не принявшая большевизм, но поборовшая себя и оставшаяся в России из особых жертвенных побуждений. Заслуга этой группы перед Россией и человечеством огромна. Это группа, которая считала своим долгом остаться сторожем возле угрожаемых пожаром сокровищ русского духа, русской культуры. Эти люди считали необходимым, чтобы вблизи русских музеев, библиотек, лабораторий, театров остался кто-нибудь, кто бы прикрыл их своим телом в случае опасности, кто бы сохранил нам преемственность русской культурной работы, кто бы, несмотря ни на какие бури, тянул золотые нити русской мысли, русского чувства. И они остались, несмотря ни на что, и они работали среди голода, холода, принуждений, глумлений. Это та единственная часть русской интеллигенции, что не ошиблась, та, что пошла верной дорогой».
Трудно сказать лучше. В 1905 г. еще можно было мечтать о том, что «мудрецы и поэты» смогут «унести зажженные светы в катакомбы, пустыни, пещеры» и спасти их от «грядущих гуннов». В 1918 г., когда «гунны» пришли и завладели всем, надо было выбирать — или бросить всe на произвол судьбы и спасаться самим, или попытаться спасти хоть что-то из общенационального культурного достояния. Брюсов выбрал второе.
9
Как же складывались его отношения с новой властью? Точнее, как новая власть относилась к Брюсову?
12 марта 1923 г. Валерий Яковлевич написал стихотворение «Диадохи», начинающееся такими строками: