— Из-за ее особого положения? — уточнила я.
— Да, — кивнул Вышнепольский.
— А саму Валентину устраивало такое положение в классе? — поинтересовалась я.
— Я думаю, что нет, не устраивало. Наоборот, чувствовалось, что ей хотелось стать частью нашего коллектива. Но коллектив отталкивал ее. Все же ребята злились на то, что она получала незаслуженные хорошие оценки. А мы свои оценки зарабатывали, можно сказать, потом и кровью, ведь у нас не было таких индульгенций, какие были у Валентины, — объяснил Вышнепольский.
— Но одну Бартоломееву винить в этом нельзя, — возразила я. — Ведь вы сами только что сказали, что учителя завышали ей оценки, потому что у нее была влиятельная родственница.
— Да, вы правы, Татьяна Александровна. Теперь и я это понимаю, да и все наши ребята понимают, я уверен. Но тогда, в школьные годы, у нас у всех было обостренное чувство несправедливости. Понимаете, у подростков ведь как? Или все черное, или белое. Полутона напрочь отсутствуют. Кроме того, ходили слухи, что вроде бы у Валентины была какая-то болезнь, которая повлияла на ее умственные способности. То ли что-то связанное с тяжелыми родами, то ли что-то генетическое. Но по всем параметрам ей, конечно, при таком раскладе следовало бы учиться не в гимназии, как вы понимаете. Но опять же, повторюсь, стараниями тетушки Валентину приняли в нашу гимназию, несмотря на очень высокий конкурс, — сказал Константин.
— Вы сказали, что внешность у Бартоломеевой была самая заурядная, если не сказать больше, — напомнила я.
— Да, это так. Однако ведь при самой непрезентабельной или даже отталкивающей внешности человек может быть интересным собеседником. Однако в случае с Валентиной все было наоборот. У Бартоломеевой напрочь отсутствовала способность поддержать беседу, она не могла даже понять, о чем идет речь. Если же Валентина и пыталась что-то сказать, то все то, что она говорила, иначе, как чушью, назвать было нельзя. Любое ее высказывание вызывало просто смех. Кроме того, она практически не могла запомнить самые элементарные вещи. Нет, я допускаю, что Валентина старалась, но на самом деле ее старания ни к чему не приводили.
— И поэтому в классе к ней все так относились? — спросила я.
— Что вы имеете в виду?
— То, что вы подшучивали над Бартоломеевой, открыто смеялись над ней и, возможно, устраивали травлю, не осознавая это, — пояснила я свою мысль.
— Ну нет! Такого не было, Татьяна Александровна. Да, мы не любили Валентину, но вот про то, чтобы ее обидеть? Нет, никогда. Что же касается шуток, то она сама провоцировала их, — сказал Вышнепольский.
— Каким же образом? — поинтересовалась я.
— Ну она могла такое сказануть, что вот прямо хоть стой, хоть падай. И ведь никто ее в таких случаях за язык не тянул, понимаете? А порой такое начинает говорить, что все, не сговариваясь, начинают просто падать от смеха. Ну потому что уже нет никаких сил, чтобы сдержаться. Поэтому мы и старались любыми способами отстраняться от Валентины, чтобы не начинался весь этот цирк. Но все равно это долго не продолжалось, потому что Бартоломеева любыми путями продолжала привлекать внимание класса, — сказал Константин.
— Да, часто бывает так, что если в класс попадает такой вот ученик или ученица, которые выделяются и своим внешним видом, и поведением, то весь класс начинает изгаляться на ними, — сказала я.
— Позвольте с вами не согласиться, Татьяна Александровна, — покачал головой Вышнепольский. — Я никак не мог понять, почему все так жестоко ведут себя с Валентиной. Я сначала тоже подумал, что Валентину травят, потому что она и страшненькая, и глупости болтает, и защитить себя не может. И я даже решил взять на себя роль ее защитника, — заявил Константин.
— И как? У вас это получилось? — спросила я.
— Сначала я пытался отговорить одноклассников как мог. Начал защищать Валю, когда кто-то подшучивал на ней и отпускал злые колкости в ее адрес. Ребята сначала удивились, и некоторые сразу же начали посмеиваться надо мной. Но я решил не отступать и не стал обращать внимания на шутников. Я подумал, что скоро им это надоест и они отстанут. Так и случилось. Я несколько раз вмешался, когда кто-то из ребят пытался снова взяться за старое и принялся на Валентине оттачивать свое остроумие. Валя поблагодарила меня за заступничество, а потом неожиданно попросила меня помочь ей с уроками. Она объяснила это тем, что ей трудно понять, когда учитель начинает объяснять новую тему, но она не решается попросить повторить, так как знает, что сразу же начнутся насмешки одноклассников. Я не мог ей отказать, но потом пожалел, что согласился, — сказал Константин.
— Но почему? Что, стали насмехаться и над вами? — предположила я.
— Нет, одноклассники в этом случае ни при чем. Просто Валентине пришлось объяснять одно и то же по двадцать раз, а то и больше, но уверенности в том, что она поняла, не было. То ли Бартоломеева и в самом деле была такой тупой, то ли она просто притворялась ничего не понимающей для того, чтобы привлечь внимание. Честно, я и не знал, что думать. Иногда мне казалось, что она просто не хочет учиться, а хочет, чтобы ее все жалели, — высказал предположение Константин.
— Вполне возможно, — согласилась я. — Иногда люди используют такие уловки для того, чтобы на самом деле привлечь к себе внимание, особенно если они чувствуют себя изолированными.
— И в то же время я никак не мог понять, как ей это удается?
Мне показалось, что Константин Вышнепольский задал этот вопрос самому себе.
— Вы о чем, Константин Владиславович? — спросила я.
— Да все о том же. Как так получается, что человек с очень низкой степенью обучаемости обладает поистине уникальными способностями вносить в коллектив такие распри. Валентина была настоящим мастером манипуляций. Она запросто могла рассорить ребят, которые дружили еще с первого класса. Помню случай, как Бартоломеева подстроила так, что лучшие друзья стали ругаться из-за какой-то ерунды. Кроме того, Валентина ябедничала учителям, в частности, она говорила, что кто-то нарушает правила распорядка в гимназии,