Джамал протянул руку, словно хотел коснуться ее головы, но замер в воздухе.
— Мадина. Послушай меня.
Девочка не отзывалась.
— Я не хочу, чтобы ты ненавидела этот дом, — произнес он тихо, почти неслышно. — Или пианино. Или… меня.
Амина замерла. Она никогда не слышала от него таких слов. Не слышала этой неуверенной, сбившейся интонации.
— Ты хочешь… хочешь остановить занятия? — спросил он, и это прозвучало как огромная, почти невозможная уступка.
Мадина медленно повернула мокрое от слез лицо. Ее огромные глаза смотрели на него с немым вопросом.
— Навсегда? — прошептала она.
Джамал вздохнул. Он выглядел вдруг смертельно уставшим.
— Не навсегда. Но… мы можем сделать перерыв. Неделю. Если ты обещаешь, что будешь хорошо есть и… перестанешь плакать.
Это был не договор. Это был крик о помощи. Его собственный. Он не знал, как иначе наладить контакт с этим маленьким, хрупким существом, которое разваливалось на глазах от его же методов.
Мадина кивнула, всхлипнув.
— Обещаю.
— Хорошо, — сказал он и встал. Он постоял еще мгновение, глядя на них обеих, словно видя что-то совершенно новое, а затем вышел, тихо прикрыв дверь.
Истерика постепенно улеглась. Амина умыла Мадину, переодела ее в пижаму, напоила теплым молоком с медом. Девочка заснула, держа ее за руку, дыхание стало ровным.
Когда Амина спустилась вниз, было уже поздно. Дом погрузился в тишину. В гостиной горел только один торшер. Джамал сидел в кресле, в полумраке, в руках у него был стакан с темной жидкостью, но он не пил. Просто смотрел в пустоту.
Амина прошла мимо, намереваясь уйти наверх.
— Она спит? — раздался его голос из темноты.
— Да.
— Что с ней было?
Амина остановилась, но не поворачивалась к нему.
— Паника. Психическое истощение. Детская депрессия, если хочешь научный термин. Ты загнал ее в угол своими правилами, и у нее не осталось выхода, кроме как сломаться.
Он не ответил. В тишине было слышно, как потрескивает лед в его стакане.
— Я не хотел этого, — наконец произнес он. Слова прозвучали глухо, будто вынутые из-под тяжелого пресса.
— Но ты этого добился, — не оборачиваясь, сказала Амина и пошла к лестнице.
— Амина.
Она замерла, рука на перилах.
— Что?
Пауза. Потом звук, будто он поставил стакан на стол.
— Как… как ты с ней справлялась все эти годы? Когда она болела? Когда чего-то боялась?
Вопрос застал ее врасплох. В нем не было вызова. Была искренняя, непонятная ему потребность в знании.
— Я просто была рядом. Обнимала. Говорила, что все будет хорошо. Даже если сама в это не верила. Детям нужна не дисциплина в первую очередь. Им нужна уверенность, что их любят, даже когда они слабые и плачут.
Он снова замолчал. Амина поднялась на несколько ступеней.
— Я не знаю, как это, — его голос догнал ее, тихий, лишенный всякой защиты. — Меня не обнимали. Не утешали. Когда было страшно — говорили, что я мужчина и должен терпеть. Когда болел — что это слабость. Так воспитывали. Так строили.
В этих словах было столько обнаженной, незнакомой боли, что Амина невольно обернулась. Он сидел в кресле, его мощная фигура казалась не такой уж непоколебимой в полутьме. Он смотрел не на нее, а куда-то внутрь себя.
— Тебе… жалко её, — не спросила, а констатировала Амина.
— Да, — признался он без колебаний. — Мне жалко. И это… неправильное чувство. Оно мешает. Но я не могу его выключить.
Амина медленно спустилась обратно, остановившись на краю света от торшера.
— Это не неправильное чувство, Джамал. Это называется «любить своего ребенка». Просто… ты не умеешь это показывать. Ты показываешь только то, чему тебя научили — контроль, строгость, требования.
Он резко поднял на нее взгляд. В его глазах бушевала внутренняя буря: гнев, растерянность, уязвимость.
— И что мне делать? Позволить ей расти тряпкой? Мир не будет с ней носиться.
— Мир, может, и нет. Но ее отец — должен. Он должен быть ее крепостью, а не надзирателем. Она должна знать, что может прибежать к тебе, когда страшно, а не бояться, что ты отругаешь ее за слезы.
Он отвернулся, снова уставившись в темноту. Его челюсть напряглась.
— Это сложно.
— Никто и не говорил, что будет легко, — сказала Амина. И вдруг осознала, что это первый разговор между ними, в котором нет лжи, игры или взаимных обвинений. Есть только два сломанных человека у разбитой колыбели их общего ребенка.
— Перерыв на неделю, — повторил он, больше для себя. — А что потом?
— Потом… попробуй спросить ее. Чего она хочет. Может, не пианино, а флейту. Не английский, а рисование. Она личность, Джамал, а не проект.
Он кивнул, но было ясно — эта концепция давалась ему с трудом.
— Хорошо. Я… попробую.
Амина снова повернулась, чтобы уйти. На сей раз он ее не остановил. Она поднялась в спальню. Комната была пуста. Его диван стоял нетронутым. Она легла, но долго не могла уснуть. В голове звучал его голос: «Меня не обнимали». И перед глазами стояло его лицо в полутьме — не врага, а человека, который впервые осознал, что его надежный, железный план дает сбой, потому что в него не заложили главное — любовь.
Под утро она услышала, как дверь тихо открывается. Он вошел, прошел к своему дивану и лег. Он не сказал ни слова. Но его дыхание в темноте больше не казалось угрозой. Оно казалось… общим. Таким же сбившимся и неуверенным, как ее собственное.
На следующее утро за завтраком Джамал молчал. Он не делал замечаний, когда Мадина осторожно ковыряла в йогурте. Он просто читал газету, изредка бросая на дочь быстрые, непонятные взгляды. Когда завтрак закончился, он отложил газету.
— Мадина. У тебя сегодня нет занятий. Что ты хочешь делать?
Девочка смотрела на него с недоверием.
— Можно… можно с мамой в саду пойти? Там я нашла ёжика вчера. Он маленький.
Джамал кивнул.
— Можно. Но одевайся тепло. И будь осторожна.
Мадина кивнула, и на ее лице, впервые за много дней, мелькнуло что-то похожее на интерес. Она выскользнула из-за стола.
Джамал взглянул на Амину.
— Ёжик?
— Кажется, да. Садовник говорил, что видел.
— Хорошо. Пусть смотрит на ёжика.
Он встал и ушел. Амина осталась сидеть за столом, чувствуя странное, щемящее чувство. Это была не победа. Это было начало чего-то нового. И непонятного. И, возможно, еще более опасного, потому что лед тронулся, и теперь под ним было видно темную, бурную воду настоящих чувств, в которых она уже не могла ориентироваться. Враг начал показывать свое человеческое лицо. А это сбивало с толку сильнее