Однако предположим, что я в свои студенческие годы обладал бы этим драгоценным даром сопереживания, умел бы ощущать чужую боль как свою, тем более если эта боль не просто чужая, а боль прекрасного человека, которого ты еще неделю назад обнимал, целовал и говорил всякие нежные слова, и вообще “мы теперь вместе навсегда, правда?”. О, какой ужас! Но если бы я обладал этим чудесным и, наверное, самоубийственным свойством, то не знаю, что было бы со мной.
Почему я назвал это свойство самоубийственным?
Потому что такое свойство души – сочувствие всякому, кого ты даже ненароком обидел, и желание загладить вину, обнять, прижать к себе, добиться прощения – это бы невероятно выпрямило путь моей жизни (не только моей, но, наверно, и всякого человека тоже), лишило бы меня путешествия по извилистым и заросшим тропками этого леса, парка, лабиринта моей жизни, а сделало бы мою жизнь прямой и однообразной, как жизнь какого-нибудь горного крестьянина в XVII веке.
Родился – женился на дочке соседа – стал таким же крестьянином, как родители и деды, – наплодил детей, дочерей и сыновей, которые будут так же выходить замуж за соседских мальчишек и жениться на соседских девчонках, и все они так же будут погонять вола, царапая тупой сохой каменистую землю.
Только не говорите мне, что так веками жило всё человечество. Пусть его. А я так не хочу, не умею и не буду.
Но! Но сострадание, о котором мы забываем в молодости, возвращается чувством вины и нелепыми сожалениями об обидах, которые ты нанес тем, кто тебя любил, да и ты их тоже. Было ведь, было! Нанес без причины и без вины. Просто потому, что в дверном проеме вдруг появилась незнакомая фигура. Приблизилась, откинула волосы со лба и посмотрела на тебя чуть затуманенным взглядом. И ты тут же съехал со всех катушек, и жизнь, эта разбитая таратайка, побежала совсем по другой дороге, а ты сидишь, отбивая себе задницу на ухабах, и, смешно сказать, доволен и даже счастлив.
* * *
Всё это длинное, сумбурное и весьма претенциозное словоизлияние можно было заменить просто списком имен. А лучше даже не имен… Нет, нет! Зачем называть имена? Лучше – местоимения. Ведь местоимение и значит – “вместо имени”.
Прости меня ты.
И ты меня прости. И ты тоже. А также ты, ты, ты и ты.
* * *
Яркое солнце, июньское раннее утро – четыре утра! – мы с тобой идем по Метромосту пешком от центра, мы уже прошли по Гоголевскому бульвару, перешли на углу Кропоткинскую, повернули направо, прошли всю Метростроевскую и весь Комсомольский проспект и скоро – с ума сойти! – дойдем до университета, до главного здания, где ты живешь в общежитии. Всего полтора часа. Мы совсем не устали.
Прости меня.
* * *
Коммуналка размером в целый дом. На самом деле это барак, угнездившийся между серыми силикатными, еще дохрущевскими пятиэтажками. Любовь в низкой темной кухне, где под магнитофон, орущий голосом Теодора Бикеля – “Пускай погибну безвозвратно, навек, друзья, навек, друзья!” – возится, грохоча кастрюлями, слепая соседка. Мы устроились на табурете. Слепая соседка протягивает руку, шарит по столу совсем близко от нас – мы подталкиваем к ней искомую банку с солью, не прекращая любви. “И никакая сила злая мое блаженство не смутит!” Потом ты провожаешь меня к автобусу, натянув брюки и свитер на голое тело, набросив куртку и сунув босые ноги в резиновые сапоги, потому что ноябрь, дождь пополам со снегом.
Прости меня.
* * *
В гостях у моего приятеля. За стеной музыка, голоса, смех и топот, там, кажется, танцуют, а мы спрятались в какой-то узенькой комнате. Мы первый раз видим друг друга. Едва-едва видим, потому что в комнате темно, в окне глухая стена соседнего дома, только зеленая лампочка едва светится на молчащем старом радиоприемнике. Зачем мы здесь? Зачем я тебе? А ты мне зачем?
Прости меня.
* * *
Деревянный домик на задах зоопарка, в заросшем пресненском переулке; уже сорок лет, как его снесли. Дверь с противовесом, гиря которого скользит в пазах – это вместо дверной пружины. Низкое окно на улицу. Сажусь в кровати, которая придвинута к окну, сдвигаю с подоконника бутылку, отворяю окно, прохладный шепот сирени обнимает меня, я закуриваю. Кто-то идет мимо. Останавливается: “Браток, дай огоньку”. Чиркаю спичкой, он видит, что у нас тут делается, и говорит: “Спасибо, браток, счастливо, пока!” Ночной рык неизвестного зверя в зоопарке. Ему отзывается птица, высоким и резким криком не наших степей. В бутылке осталось еще вино. Я поворачиваюсь, протягиваю бутылку в темноту комнаты: “Будешь?” Ты уже спишь.
Прости меня.
* * *
Мы давно знакомы, мы подолгу болтали, встречаясь в компаниях. Нам было интересно разговаривать про формальный метод, про Бахтина, Волошинова и Медведева. Мы чуточку сплетничали о профессорах. Кажется, я даже знаком с твоим мальчиком: хороший человек. Милая, приятная, легкая студенческая дружба, ни к чему не обязывающая, приносящая чистую и умную радость. Зачем мы всё испортили? Зачем мы это сделали?
Жаркий полдень у меня дома. Тихо. Слышно, как далеко внизу машины едут по улице и как голуби с гулким жестяным звуком садятся на подоконник. Я ничего не могу сказать, и ты тоже молчишь.
Прости меня.
* * *
Ночь. Мы спрыгиваем с подножки автобуса на разбитый асфальт. Это наше первое свидание. Ты держишь меня под руку и не задаешь никаких вопросов. Автобус уезжает. Мы идем по шоссе к даче – далеко, километра два. Проходим через военный городок, фонари кончаются, темнота, черные деревья на фоне лунного неба. Мостик через речку, подъем в гору, заборы – и вот наш поселок. Снова фонари. Голоса. Господи, это дачные знакомые. Черт их дернул гулять среди ночи. Ждем, пока они пройдут. Калитка, тропинка, дверь. Ключ не входит. Вспоминаю, что в эти дни на даче живет моя тетя, мамина сестра. Она заперла дверь изнутри и оставила ключ в замке. Стучу в окно, мрачно объясняю, что приехал с товарищем, которому негде переночевать, и нас встречать не надо, поить чаем не надо! Тетя отворяет дверь и уходит в дом.
Мы тихо поднимаемся на второй этаж, в папин кабинет. Новое дело! Там только что покрасили рамы и окна открыты. От этого холодно – и вдобавок сильно пахнет краской. Утром встаем чуть свет, убегаем, пока тетя не проснулась.
Прости меня.
* * *
Гостиница в Ленинграде. Я