У нас ничего не было, мы даже не целовались. Один раз было странно: я позвал тебя к себе встречать Новый год, ты пришла, еще было двое моих друзей с девушками. Три пары, по числу комнат. Когда друзья-подруги разошлись по комнатам, мы с тобой просидели на кухне весь остаток ночи, до семи утра. Нам казалось – начинается что-то серьезное, важное, сердечное. Что-то настоящее, как говорят умные и возвышенные девочки и мальчики.
Прости меня.
* * *
Не простят. Почему? Очень просто: потому что я не смогу вернуть, что отнял, дать, что недодал. Не простят – и правы будут.
Каяться глупо. Молчать и делать вид, что всё так и надо было – еще глупее.
А я? Прощу ли я Киру Срезневскую за годы мучений, унижений, издевательств, и товарища Протопопова за то, что партком МГУ лишил меня вымечтанной профессии?
Смешной вопрос. Дело даже не в том, что прошлого не воротишь.
Ведь может быть, Кира была дана мне в отместку за обманутых и покинутых, завлеченных и брошенных, холодно соблазненных и равнодушно оставленных – искренних, добрых, наивных и любящих. А решение парткома не пускать меня в аспирантуру – в наказание за незаслуженную репутацию “блестящего студента”, за все эти мишурные переливы имен, цитат и парадоксов, за весь этот павлиний хвост, которым я умело размахивал все мои студенческие годы.
Но в любом случае, даже если бы я дружил с волшебниками – я уже не хочу отыгрывать назад, как хотел в юности. Не хочу, чтоб Кира вернула мне любовь, а товарищ Протопопов – характеристику для поступления в аспирантуру. Потому что если всё чудом воротить, то у меня получилась бы совсем другая жизнь. Не моя, а вот этого мальчика двадцати трех лет – продленная до семидесяти пяти. Спасибо, не надо.
Поэтому я почти уверен, что те, перед кем я каюсь, чьего прощения ищу, точно так же скажут: ты не можешь ничего вернуть – да и не очень-то хотелось. Верней, так: тогда хотелось, а сейчас – даже смешно.
Сладкое ощущение безнадежности. Исправить ничего нельзя. Можно только любоваться прошлым – даже когда оно ужасно, прискорбно, постыдно. Как любуешься мертвыми деревьями, их корявыми стволами и уродливыми сучьями. Ах, как они безобразны, и как прекрасен этот черный ломаный рисунок на фоне ясного синего неба…
* * *
Исписал столько страниц, а рассказал только про студенческие годы. Да и рассказал-то меньше половины. Про дворовую компанию только намекнул. Не рассказал про дружбу с братом Леонидом Викторовичем. Лишь мельком вспомнил про своего любимого друга Сашу Алексеева, которому написал, наверное, сто писем, – и он мне столько же. Так же мельком вспомнил Андрюшу Яковлева, Алика Анатолева, Сашу Жукова – а ведь мы проводили вместе долгие часы, а иногда и дни, когда вместе ездили на дачу. И еще много чего опустил и пропустил, но не потому, что там какие-то ужасы и тайны, а просто сил нет.
Всего двадцать три года исполнилось мне, когда началась моя следующая жизнь. Какая по счету? Наверное, четвертая, если детство считать первой, школу – второй, университет – третьей. Дальше будут совсем другие жизни: отец маленькой дочери, преподаватель; неудачливый киносценарист и театральный драматург; успешный журналист и политический аналитик; и, наконец, литератор. Взрослая дочь-художница. Растущая рядом сестра-писательница. Труднейшие отношения с мамой. Долгая семейная жизнь, и развод, и опять новая жизнь.
Еще пятьдесят с чем-то лет.
Не успею.
Ну и ладно.
Спасибо, что побыли со мной. Даст Бог, еще увидимся!
Сноски
1
Мало кто мог ответить на вопрос, что такое “густопсовый”. На самом деле это значит “лохматый (о собаках), то есть покрытый густой собачьей шерстью”. Но какова сила образности!