Но человек он был неплохой – с несчастной судьбой, как оказалось. И первое несчастье постигло бедного Сережу на наших глазах.
Он был женат. Женился сравнительно недавно. Новенькое обручальное кольцо сияло на его широкой и сильной руке. Он рассказывал нам (причем сам рассказывал, безо всяких вопросов), что жена его тоже студентка, вот-вот уйдет в декретный отпуск, потому что беременна и должна скоро родить. Он говорил, что не относится к так называемым айнкиндерсистам. “Я не айнкиндерсист”, – говорил он. “А что это такое?” – спрашивали мы. Он охотно объяснял, ласково и зубасто улыбаясь, что айнкиндерсисты – это те, которые сознательно считают, что ребенок должен быть один (сдается мне, что он сам выдумал это слово, что-то склеил из немецких корней). “А у меня будет много детей, трое самое маленькое, – говорил он. – Ну а там уже посмотрим”. Все, особенно девчонки, всплескивали руками и желали ему всяческих благополучий. Но через несколько дней после этого рассказа он вдруг явился мрачный и сообщил, что его жена родила мертвого ребенка. Опять же, сообщил это сам, никто его об этом и не спрашивал. И сказал: “Это самое большое несчастье в моей жизни. На сегодняшний день по крайней мере”. Сказал это как будто без выражения и негромко. Но видно было, что он в самом деле подавлен.
Потом приехала его жена. Девчонки стали за ней всячески ухаживать, следить, чтобы она всегда была в теплых рейтузах, устроили ее жить в своей палатке…
А потом мне рассказали: то ли на пятом курсе, то ли на следующий год после выпуска Сережа купил себе “Жигули” в знаменитом автоцентре на Варшавке, рядом с МКАД. Он вывел из магазина свою машину, выехал на Кольцевую – тогда там еще не было разделительных оград, – и ему в лоб влетел грузовик. Сразу насмерть. Очень надеюсь, что в этой машине он был один, без жены, хотя подробностей не знаю.
А еще лет через пять я то ли в “Вечерке”, то ли в “Московской правде” увидел крохотный некролог, такой квадратик в черной рамочке, его отцу, этому не слишком известному журналисту. Как грустно.
* * *
Комиссаром у нас был Владимир Николаевич Турбин. По-моему, он-то и должен был быть командиром. Он был заслуженный стройотрядовец. На рукаве его куртки, стройотрядовской куртки, было, вы не поверите, четырнадцать стройотрядовских нашивок. То есть он четырнадцать лет ездил в стройотряды, и вот этот раз был пятнадцатый.
* * *
Что такое стройотряд? Стройотрядовское движение началось очень давно, в конце 1940-х, а то и в 1920-х. Тогда это были отряды студентов-добровольцев на великих и малых, тысяча извинений, стройках коммунизма. Потом, в начале 1960-х, стройотряды превратились в этакого кентавра. С одной стороны, это была партийно-комсомольская программа по воспитанию коллективизма и трудового энтузиазма. Поэтому были ритуалы посвящения в стройотрядовцы, почетные знаки, специальная форма (брюки и куртка хаки), галуны и нашивки, отмечающие каждый стройотрядовский год. С другой стороны, это был оплачиваемый труд, и опытные стройотрядовцы порой зарабатывали немало. Особенно если командир находил выгодный объект – например, срочно построить коровник или вырыть пруд, насыпать и укрепить дамбу. То есть стройотряд превращался в настоящую бригаду шабашников (нечто вроде старой русской артели).
Но на периферии этих мускулистых и пробивных стройотрядов было и что-то вроде комсомольской обязаловки – вот как у нас. Никто не был озабочен ни скоростью, ни качеством, ни заработком.
* * *
Владимир Николаевич Турбин был на факультете, и не только на факультете, человеком воистину легендарным (ах, что-то много таких на филфаке, но уж извините – это чистая правда). Его обожали студенты и особенно аспиранты. Он вел семинар по русской литературе XIX века. Туда попадали не все; а те, кому повезло, с гордостью называли себя турбинистами. На факультетской доске объявлений появлялись листочки “Турбинисты! Сегодня в аудитории 10–15”.
Человек он был действительно очень талантливый. Уже тогда я прочитал его книжку середины 1960-х с дурацким, очень каким-то советским названием “Товарищ время и товарищ искусство”. Но название обманчиво. В этой книжке он предвосхитил идеи, которые стали модными в европейской философии и литературоведении в следующем десятилетии. Он придумал деконструкцию раньше, чем Жак Деррида. И самое главное, он сказал, что литература будущего вполне вероятно будет вот такой, деконструирующей: мы будем читать не роман, а беседовать с писателем о том, как написан этот роман. То есть предметом искусства станет не так называемая жизнь, а сам процесс творчества.
Разумеется, про французских постмодернистов я узнал значительно позже, и только тогда смог подивиться прозорливости Владимира Николаевича. А в молодые годы мне просто понравилась сама идея. Я представлял себе это так: художественная выставка в виде мастерской, в которой сидят живописцы, на наших глазах рисуют картины и объясняют нам, почему краски и формы именно такие, отвечают на наши вопросы, спорят с нами и в этих спорах, может быть, даже что-то исправляют в своих работах. Социальных сетей тогда, естественно, не было, и интернета не было тоже, поэтому я не мог себе представить, что такой же процесс открытого творчества вполне возможен и в литературе. А сейчас он растет и процветает.
Что касается идей Турбина в области классической литературы, я, честно говоря, не знаю, в чем там дело, но судя по энтузиазму его учеников и поклонников, что-то особенное там было. Как сказал мне писатель Леонид Юзефович, незаслуженной славы не бывает.
Выглядел Владимир Николаевич замечательно. Хорошего роста, седеющий, с яркими глазами, с красивым и чуточку драматическим лицом, иногда в очках, но при этом всегда одетый с упоительной небрежностью. Ковбойка под лоснящимся пиджаком и часто даже не брюки, а просто тренировочные штаны с вытянутыми коленками. И разумеется, то ли кеды, то ли сандалии. Вот в таком виде он читал лекции, вел семинары и принимал зачеты. Руки у него были как у слесаря, с короткими, извините, не всегда чистыми ногтями, пальцы желтые от никотина. Он курил дешевые сигареты без фильтра, а иногда даже самокрутки. Не нынешние модные самокрутки с дорогим табаком, из нежнейшей папиросной бумаги, а настоящие козьи ножки из газеты, как в войну. И