Миша Аршанский сказал: “Какая у тебя жена, однако!” – “А что?” – “Когда Алла и Витя сказали, что ты женился – я почему-то представлял ее какой-то юной модной фифочкой. А она – умная современная женщина”
Я подумал: лучше бы она была модной фифочкой.
* * *
Раздобыть место на кладбище помог папин дальний родственник, пятиюродный брат, генерал Давид Драгунский, он же дядя Дима. Приехал вместе с мамой на Ваганьковское, и какой-то кладбищенский начальник, увидев генеральские звезды на плечах и две геройские звезды на груди дяди Димы, растрогался, растаял, полез обниматься и сказал: “Товарищ генерал, не переживайте, найдем вам участочек, похороним вас как надо”. Разумеется, дядя Дима не стал возражать и уточнять. Он даже посодействовал, чтобы кто-то из его подчиненных сделал ограду.
На прутья ограды в качестве украшения были приварены странные круги, вроде бы шестеренки, но с зубчиками внутри. Что-то из танковой ходовой части. Поэтому во время захоронения праха и установки памятника кладбищенские мужички меня спрашивали: “А что, покойник был танкист?” – “Танкист, танкист”.
* * *
Панихида была 11 мая в Доме литераторов, в малом зале, на первом этаже. Гроб с телом отца мы забирали из морга больницы Склифосовского, чтобы везти на панихиду. У нас был автобус и несколько машин наших знакомых. Кто-то позвал Киру сесть в автомобиль, но она, крепко взяв меня под руку, сказала: “Нет, я буду с Денисом”, – и с ней вместе мы ехали в автобусе рядом с гробом. Страшно сказать, я думал не только о мертвом отце, но о ней тоже.
На перекрестке Садовой и Каретного Ряда – там, где был наш дом, – вдруг зажегся красный свет. Случайно, разумеется. Автобус остановился и простоял положенные полминуты. И кто-то сказал: “Как хорошо, что мы остановились возле Витиного дома”. – “Витя как будто прощается со своим домом”, – сказал кто-то другой. Потом загорелся зеленый, и мы поехали к площади Восстания. Там развернулись – и на улицу Герцена в ЦДЛ.
* * *
Похороны устраивал Союз писателей. Но мой папа не занимал никаких чинов, не имел орденов, званий и премий, поэтому его провожали, наверное, по четвертому разряду или вообще по восьмому – а мы с мамой, увы-увы, ни о чем не позаботились. Так что гроб был совершенно бедняцкий, из фанеры, раскрашенной под дерево: тонкие белые и коричневые линии по тусклой бежевой краске. С боков к гробу были привинчены металлические оконные ручки. Вот такой минимализм. Когда гроб поставили на постамент, я остался в этом зале один. Все почему-то вышли, и я стоял так довольно долго, скрестив руки и глядя на папино лицо уже как будто незнакомое, с оплывшими губами. На нем был новенький полосатый костюм, по тогдашней моде двубортный и тесноватый. Он его не так давно привез себе из Польши – сшил там на заказ, – но почему-то надевал всего несколько раз, и вот сейчас, значит, напоследок…
Потом стали подходить люди.
* * *
Народу пришло довольно много. Был даже почетный караул. Командовал этим почетным караулом – то есть раздавал траурные черно-красные повязки и подводил к гробу и уводил от него разных писателей и артистов – человек по имени Ким Федорович Гладков. Он был сыном знаменитого советского соцреалиста Федора Гладкова, автора романа “Цемент”. Работа у Кима Федоровича была – хоронить писателей.
* * *
Я запомнил, как в почетном карауле стоял старый писатель Маклярский, тот, у которого мы снимали две комнаты в его огромной даче, впервые приехав в писательский поселок. Он был высокий, горбоносый, смуглый – типичный еврей-чекист 1930-х. Были Юрий Трифонов, Яков Аким, Яков Костюковский, Владлен Бахнов, Борис Голубовский, Михаил Львовский, Юрий Яковлев. Из театральных людей были Андрей Миронов, Олег Ефремов, драматурги Леонид Зорин и Алексей Арбузов. Мой брат Лёня привел Алексея Аджубея. Мои друзья тоже пришли. Андрюша и Алик, непривычно одетые в костюмы и белые рубашки с галстуками, Коля Мастеропуло, тоже одетый официально, и мой школьный друг Володя Зимоненко, и мой одногруппник Миша Бибиков, и другие университетские ребята тоже. Конечно, было много друзей и родственников.
Две папины любимые редактрисы пришли – маленькая, черненькая Женя Волк и высокая блондинка Наташа Евстафьева: странным образом Женя была похожа на мою бабушку Риту, а Наташа – на мою маму. Совсем недавно я понял: все женщины, которых я любил, были похожи либо на маму, либо на бабушку.
Ближайший папин друг Юрий Нагибин, кстати говоря, не пришел, была его жена Алла. Она сказала, что Юра очень горюет, очень плачет, он приехал, но ему плохо стало буквально на крыльце Дома литераторов, потому что он страшно боится покойников – и она его отправила домой. Наверное, это была правда. Когда через несколько лет умер его отчим, писатель Яков Семенович Рыкачев, Нагибин не спустился со второго этажа дачи, пока тело покойного не увезли.
Но я отвлекся. Вернемся.
* * *
И только потом, когда зал уже был почти полон, приехала наконец моя мама. Я не знаю, почему она решила прийти именно так, позже всех, почему ее не было в морге больницы, откуда мы забирали тело, почему она не ехала в автобусе вместе со всеми.
Она была в длинном черном платье. Неужели сшила специально? По-моему, у нее таких платьев не было. Ее держали под руки два друга нашей семьи – писатель Владимир Тихвинский (которого лет через пятнадцать я провожал в этом же зале) и Владимир Глоцер, литературовед, критик и педагог (мой добрый гений в ту пору, когда я был юным художником). Они крепко держали ее под руки, а она плакала, просто-таки рыдала в голос. Казалось, что у нее подкашиваются ноги, что она сейчас упадет и эти двое из последних сил удерживают ее. Она запрокидывала голову, роняла голову, рыдания сводили ей грудь. Слезы текли ручьями. Она держалась руками за край гроба. Потом отшагивала