— Начнём с простого, — в ровном голосе опасно дрожит сталь. — Это моя дочь?
Не отвечаю. Позволяю себе прямым взглядом рассматривать Демида вот такого — растерянного, шокированного, напряжённого.
Так же молча отхожу к окну в гостиной, будто мне срочно нужно поправить занавеску.
Демид идёт следом.
— Марина, ответь.
— Мы поговорим об этом. Но не сейчас, Демид.
— Почему не сейчас?
— Потому что прямо за этой стенкой сидит ребёнок. Ребёнок, который ничего не понимает. Который не должен слышать, как два взрослых человека рвут друг другу глотки.
Он делает шаг ближе.
— Значит, ты уже знаешь, что мы будем рвать глотки?
— Не будь наивным, — усмехаюсь. — Мы с тобой, кажется, по-другому не умеем.
— Может, если бы ты не скрывалась от меня пять лет, — говорит он тихо, — мы бы давно всё обсудили.
— Если бы ты хотя бы раз попытался… — начинаю я, но осекаюсь. — Чёрт, не сейчас, Демид.
Он отводит взгляд. Зарывается пальцами в волосы и с силой сжимает, словно намерен снять с себя скальп.
— Я просто хочу знать, это моя дочь?
В груди сжимается что-то колючее, неудобное, инородное. Хочется вытолкнуть это оттуда, но оно засело прочно и уже проросло мицелием.
Вот как… Он ещё спрашивает.
Впрочем, людям свойственно судить других по себе.
— У тебя есть сомнения? — Спрашиваю с отчётливым холодком. Ни шагу назад.
— Есть, — кивает он. — Немало.
— Прекрасно, — указываю на входную дверь. — Тогда уходи, оставь меня и мою дочь в покое.
— Твою? — Вместо того, чтоб уйти — приближается. — То есть я всё-таки ни при чём?
— Именно это я и сказала, Демид. Тебя не было рядом, когда ты был нужен. Ты даже не пытался.
— А с чего бы мне было пытаться, Марин? — Встаёт почти в упор. Ещё пара сантиметров, и лобового столкновения не миновать. — Ты исчезла. Исчезла и молчала. Ни слова, ни даже, чёрт его дери, сраного сообщения! Вычеркнула меня, будто я — никто!
— А кто ты, Демид?
Он сжимает челюсть, взгляд лезвием бритвы впивается в трепещущую вену на моей шее.
— Я мог бы быть отцом, — отворачивается.
— Я не уверена, что ты этого достоин.
— Ты боишься, — бросает он, усмехаясь зло. — Ты боишься сказать мне правду, потому что тогда придётся признать — ты врала. Всё это время. Ты скрывала от меня дочь.
— Я не скрывала. Я защищала её!
— От чего?!
— От людей, которые предают!
— Ну конечно, — качает головой. — Удобная позиция. И не надо объяснять, от кого именно ребёнок. Всё как в тумане. Нагуляла, значит. Или нет? Кто ж теперь разберёт?
Пальцы сводит от желания хлёсткой пощёчиной обрушиться на Разумовского.
— Я не ты, Демид. Я не предатель!
— Ты не предатель, ты хуже! Уйти вот так! Ни слова от тебя с тех пор не услышал!
— А каких слов ты от меня ждал? Извинений? Считаешь, я должна была в ноги тебе упасть, схватить тебя за штаны и умолять не оставлять меня, дуру такую?
— Хотя бы! Нормальные женщины, Мари, примерно так в таких ситуациях и поступают!
— Тряпки, а не нормальные женщины! Так, стоп! — Бросаю взгляд на комнату Лерчика и поднимаю руку вверх в предупреждающем жесте. — Всё. Хватит, Разумовский. Ты переходишь черту.
Дышу тяжело. Надсадно. И каждый выдох вытягивает из меня по частичке жизни.
Один… Второй… И вот я уже готова тряпичной куклой съехать по стене, покинутая силами и желанием вести этот бой.
Все свои бои я уже закончила. Они были не с Демидом, а с демонами, что терзали меня изнутри.
Договориться с той раненой, обиженной женщиной было сложней всего.
Он делает шаг назад, но не сдаётся.
— Тогда просто скажи. Она моя?
— Мы поговорим. Но не сейчас и не здесь. Не при Лере.
— Да. Конечно. Всё потом. Не сейчас. Пять лет недостаточно для того, чтобы ты придумала вразумительное объяснение. А вот пять лет и один день — да.
— Не ёрничай, Демид. Уходи лучше.
Он разворачивается, широким шагом идёт к выходу, но у самой двери оборачивается.
— И всё же, Марин… — Смотрит куда-то сквозь меня. — Если она моя… Почему ты не сказала мне?
Я молчу, потому что знаю — отвечу, и мы всё равно вернёмся к тому, о чём пока не готовы говорить вслух.
Глядя в моё лицо — полное боли, усталости, — он кивает сам себе и уходит.
* * *
Лера укладывается с трудом. Крутится под одеялом, просит прочесть ещё одну сказку, потом попить воды, потом спеть колыбельную, заменить плюшевого медведя на слона, снова воды, в туалет.
Я читаю ей «Волшебник изумрудного города». Голос мой садится. Кажется, я не так много слов сегодня вечером сказала, но каждое слово из диалога с Демидом было отравлено токсином. И теперь звуки выходят из меня, словно продираясь через колючую проволоку.
— Мам, — шепчет Лера, носиком уткнувшись мне в плечо. — А этот дядя… Он точно не злой?
— Нет, солнышко, — так же шепчу в ответ. — Он просто… Растерянный.
— А почему?
Задумываюсь.
Потому что он не ценил то, что имел. Потому что вдруг увидел то, к чему готов не был.
— Он потерял кое-что очень важное. А теперь не знает, как это вернуть.
— Что — важное?
— Часть своего сердца.
Лера молчит несколько секунд, со всей своей детской серьёзностью обдумывая ответ.
— Если он потерял сердце, значит он — дровосек. Как их сказки.
Улыбаюсь грустно и нежно.
— Он скорее страшила в поисках мозгов, котёнок.
Лера фыркает, хихикает сквозь зевок. Накрываю её одеялом, целую в макушку и лежу рядом ещё несколько минут, пока дыхание её не становится ровным и спокойным.
Ухожу в гостиную. Чувствую, как опадает с меня защита. Будто я дожила до момента, когда уже можно рухнуть, и больше не держать спину прямой.
Сажусь на диван, обнимаю колени. Я так давно не позволяла себе была маленькой девочкой. Всё время приходилось быть взрослой. И сильной. И правильной.
А теперь он здесь.
Тот, с кем у меня случилась и любовь, и война.
Тот, кто мог бы стать отцом, но не стал.
Тот, кто исчез, и вдруг решил вернуться.
Не знаю, как правильно на это реагировать. Не знаю, кто я рядом с ним. Женщина, что всё ещё держит нож за спиной?
Мне страшно.
Страшно, что я как глупая тетеря, как дура наивная, как та самая тряпка, всё ещё что-то чувствую. И эти неуместные чувства — словно