Месяц. Всего месяц.
А впереди — дорога к имению, где её ждёт чужая жизнь. И, возможно, чужая ненависть.
И Екатерина. Где-то там, за лесами, городами и временем.
Елизавета стиснула зубы.
Ну что, Лиза… Знала бы — подготовилась бы. А раз не знала — придётся импровизировать. Как всегда.
Глава 2.
Глава 2
Дорога оказалась длиннее, чем она ожидала. Не по расстоянию — по ощущениям.
Колёса кареты мерно грохотали по неровной, разбитой колее, и каждый толчок отдавался где-то под рёбрами глухой тяжестью. Лиза сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела в маленькое мутное окошко, за которым медленно проплывал чужой, незнакомый мир. Серо-зелёные поля, редкие перелески, низкое небо, будто нависшее слишком близко — так, что хотелось инстинктивно пригнуться.
Запахи были первыми, что окончательно убедили её: это не сон и не дурная шутка. Запах мокрой земли, прелого сена, лошадиного пота, сырой древесины — густой, тяжёлый, настоящий. Никакой стилизации, никакой театральности. Мир не старался быть красивым. Он просто был.
Она всё ещё почти не говорила. Слова застревали где-то внутри, словно любое произнесённое вслух могло окончательно закрепить происходящее. Молчание было щитом. Пока она молчит — ещё можно думать, анализировать, держаться.
Рядом, напротив, сидела монашенка — та самая, что несколько дней назад терпеливо, мягко и без нажима объясняла ей, кто она, где находится и что с ней произошло. Неброская, сухощавая женщина с внимательными, цепкими глазами и аккуратно сложенными руками. Из тех, кто замечает больше, чем говорит, и говорит только тогда, когда это действительно нужно.
Иногда их взгляды встречались. Монашенка смотрела с осторожной теплотой, будто боялась спугнуть что-то хрупкое. Лиза отвечала коротким кивком и снова отворачивалась к окну.
Имение Оболенских показалось внезапно.
Карета выехала из-за поворота, и перед ней открылся дом — приземистый, потемневший от времени, с облупившимися ставнями и покосившимся крыльцом. Никакого величия. Никакого «дворянского гнезда», каким она его почему-то воображала. Просто старый дом, который слишком долго держался на упрямстве, а не на заботе.
У Лизы внутри что-то тихо, неприятно сжалось.
— Вот и приехали, — негромко сказала монашенка.
Лиза кивнула и первой вышла из кареты.
Воздух здесь был другим. Холоднее. Сырее. Он пах гнилыми листьями, старым деревом и чем-то ещё — застоявшимся, давно не тревоженным. Под ногами хрустел гравий, смешанный с грязью. Крыльцо жалобно скрипнуло под её шагом, будто заранее извиняясь за своё состояние.
Дверь открылась не сразу. Сначала послышались быстрые шаги, потом короткий, сдержанный вдох — и на пороге появилась женщина.
Худенькая. Почти прозрачная. В старом, выцветшем платье, аккуратно заштопанном в нескольких местах. Волосы убраны просто, без украшений. Лицо резкое, уставшее, с тенью постоянного напряжения в глазах.
Она смотрела на Лизу прямо, без почтительного наклона, без радости. В этом взгляде было всё: настороженность, скрытая злость, усталость и… боль.
— Значит, вы и есть… — начала она и осеклась.
Лиза поняла, что от неё ждут ответа. Имени. Реакции. Той самой прежней, высокомерной, вечно недовольной хозяйки.
Она сделала глубокий вдох.
— Я… да, — тихо сказала она. Голос прозвучал непривычно хрипло. — Я приехала.
Сестра покойного мужа — а Лиза уже знала, кто перед ней, — поджала губы.
— Проходите, — сухо сказала она, отступая в сторону.
Внутри дом оказался ещё более мрачным. Узкий коридор, тусклый свет, холод. Полы скрипели, стены были покрыты пятнами сырости. Воздух стоял тяжёлый, будто здесь давно не проветривали.
Лиза медленно шла вперёд, впитывая каждую деталь. Это было не просто жильё — это был приговор. Жить здесь означало ежедневно бороться не только с бытом, но и с чужой ненавистью, с памятью о той, кем она была раньше.
Слуги стояли в стороне: управляющий — сутулый, с опущенными глазами; две горничные — настороженные, молчаливые; кухарка — широкоплечая, с крепкими руками, глядящая исподлобья. Ни приветствия, ни поклона. Только ожидание.
«И правильно», — подумала Лиза. — «Им тут было не до любезностей».
Её провели в комнату, которую, по всей видимости, считали хозяйской. Узкая кровать, тяжёлый шкаф, маленькое окно. Всё чисто, но бедно. Слишком бедно для женщины, которая при дворе пыталась изображать из себя светскую львицу.
Когда дверь закрылась, Лиза впервые за долгое время позволила себе выдохнуть.
Она медленно осмотрелась. Подошла к шкафу, открыла. Несколько платьев — тёмных, однообразных, изношенных. Ни кружева, ни лент. Экономия, доведённая до абсурда.
— Господи… — вырвалось у неё почти шёпотом.
Она опустилась на край кровати и закрыла лицо руками. Не от отчаяния — от усталости. Колоссальной, накопившейся усталости.
Через несколько минут она поднялась и начала осматривать комнату внимательнее. Привычка работать с пространством, с деталями, с «закулисьем» жизни включилась автоматически. Под кроватью — сундук. Заперт.
Она наклонилась, нашла ключ — грубо спрятанный под матрасом. Открыла.
И замерла.
Внутри, аккуратно уложенные, лежали украшения. Золото. Камни. Несколько увесистых мешочков с монетами.
Лиза рассмеялась. Тихо, почти истерично.
— Боже мой… — пробормотала она. — Да ты была не просто скупой. Ты была патологически жадной.
Картина складывалась стремительно. Предшественница экономила на всём: на доме, на слугах, на собственной сестре мужа — но деньги копила. Тайно. Судорожно. Как будто боялась, что мир отнимет у неё последнее.
Лиза закрыла сундук и аккуратно задвинула его обратно.
Теперь многое становилось понятнее. И многое — только начиналось.
Она вышла в общую комнату уже с другим выражением лица. Не хозяйским — человеческим.
— Давайте поужинаем вместе, — сказала она, глядя на сестру мужа. — Все.
В комнате повисла тишина.
— Хозяйка… — начала та, но Лиза покачала головой.
— Не хозяйка. Пока нет. Просто… Лиза.
Это было первым шагом. Маленьким. Но настоящим.