— … Понятно.
Он явно хотел сказать больше, но лишь кивнул. Вот почему полезно делать регулярные пожертвования. Налоговые вычеты, влияние, негласное «понимание» — полезная вещь.
— Начинаем.
Препарат ввели. Лекарство медленно разливалось по организму Мило, а я не отрывал взгляда от экрана.
— Обновление данных — каждые пять минут.
Ровно через пять минут монитор ожил графиками и цифрами.
«IL-6 снизился на 40%».
Ожидаемо. Именно для этого препарат и существовал. Настоящая борьба начиналась сейчас. Иммунный баланс был нарушен, и система начала искать обходные пути.
— IFN-γ относительно стабилен… TNF-α вырос на 20%… IL-1B, IL-10 и IL-8 увеличиваются. MCP-1, GM-CSF, CXCL9 — тоже идут вверх.
Цифры ползли, линии на экране поднимались. Шторм собирался.
Иммунная система металась в полном беспорядке. Это ощущалось почти физически — будто в тесном помещении одновременно открыли все окна и двери, и сквозняки рвали воздух на клочья. В этом не было ничего неожиданного. Мы именно к этому и готовились. Вопрос заключался лишь в одном — какой из факторов станет тем самым спусковым крючком, с которого сорвётся шторм.
Мы наблюдали. Секунда за секундой. Экран мерцал мягким холодным светом, аппараты негромко гудели, в палате пахло антисептиком, пластиком и нагретой электроникой. Сначала это напоминало просто усиление ветра — тревожное, но ещё терпимое.
— TNF-α растёт быстрее расчётного. IL-1B удвоился. IFN-γ резко пошёл вверх… MCP-1 увеличился втрое.
— Рост MCP-1 означает приток моноцитов. Пока это не критично.
— CXCL9 растёт слишком быстро. И IL-4 тоже.
— Скорость активации B-клеток аномально высокая.
Пока ещё не предел. Максимум — сильный порыв. Но внутри всё сжималось. Это было не похоже на наблюдение за лёгким бризом над спокойным полем. Скорее, напоминало попытку выбрать одно-единственное опасное течение среди десятков хаотичных, сталкивающихся воздушных потоков.
И вдруг…
— D-dimer и ферритин тоже резко растут.
Маркер свёртывания крови и показатель воспаления взлетели одновременно. Это был тревожный знак. Шторм был уже близко. Он собирался, закручивался, поднимал давление изнутри.
— Я думаю, нам стоит остановиться… — осторожно прозвучало предложение.
Медицинская команда переглянулась. На лицах — сомнение, напряжение, усталость.
— Чтобы объективно оценить эффективность ингибитора IL-6, требуется минимум 48 часов введения. Такая нестабильность ожидалась. Главное — сформируется ли после хаоса новая, рабочая иммунная конфигурация.
Если остановиться сейчас, всё придётся начинать заново. Значит, выбора не было. Мы не могли предотвратить шторм. Мы могли лишь позволить ему начаться — и вмешаться в ту самую секунду, когда он ударит.
Где вспыхнет сигнал тревоги?
Пока следил за экраном, тело Мило стало горячим на ощупь, дыхание участилось и стало поверхностным. Показатели колебались, дразня границу допустимого, но ни один ещё не пересёк критическую черту. А потом — словно кто-то щёлкнул рубильником.
— IL-1B и TNF-α резко вверх!
Цифры рванули, линии графиков полезли вверх, теряя форму. IFN-γ, CXCL9, MCP-1, CCL5, IL-8 — весь воспалительный каскад взлетел одновременно.
Иммунная система сорвалась в неконтролируемую гиперреакцию.
Шторм пришёл.
— Остановить ингибитор IL-6! Анакинра — 2 мг на килограмм внутривенно, болюс, немедленно!
Сейчас самым опасным фактором был IL-1B. Его нужно было задавить, иначе вихрь разорвал бы всё.
Но ситуация продолжала ухудшаться.
— VEGF и D-dimer продолжают расти!
— Температура — 38,9! Давление 70 на 40!
— Устанавливаем центральный венозный катетер!
Палату заполнили резкие сигналы аппаратуры. Писк, тревожный и непрерывный, резал слух. Медицинская команда ворвалась внутрь, а мы с исследователями отступили к стене, чувствуя себя лишними и беспомощными.
— Центральное венозное давление — 2 мм рт. ст.! Синдром капиллярной утечки прогрессирует!
Это было опасно. Крайне опасно. Воспаление разрушало эндотелий, жидкость уходила из сосудов. Это уже был не просто вопрос иммунного ответа.
— Быстрое болюсное введение физраствора!
Несмотря на скорость инфузии, давление не поднималось.
— SpO2 — 89%! Входим в гипоксическую зону!
— Фиксируем артериальную линию! Газовый состав крови — срочно!
— Есть результаты! pH 7,25, лактат 5,8, PaO2 — 58! Метаболический ацидоз с гипоксией!
Гипоксия. Кислорода не хватало тканям.
— Норэпинефрин 0,1 мкг на килограмм в минуту! Контроль давления!
— Периферическое охлаждение усиливается, пульс 140, на ЭКГ — синусовая тахикардия!
— Он входит в шок!
— Повышение мышечного тонуса, клонические судороги!
Септический шок. Крошечная рука Мило задрожала, пальцы сжались, тело напряглось, словно струна.
— Мидазолам 0,1 мг на килограмм внутривенно!
— Потеря защитных рефлексов дыхательных путей!
— Готовим интубацию! Быстрая последовательная индукция!
Секунды тянулись мучительно долго.
— Судороги купированы. Пока стабилизируется.
Мы вытащили его. Чудом. Буквально выдернули обратно с той стороны, где заканчиваются слова и остаётся только тишина.
Но радоваться было рано.
— Критических повреждений жизненно важных органов нет, но тромбоциты упали до 50 тысяч, давление держится на 70 на 40. Из-за гипоксии есть ишемическое повреждение почек и печени.
Последствия приступа были тяжёлыми. Неврологические осложнения всё ещё оставались под вопросом. И всё же надежда появилась. Потому что цифры в уведомлении изменились.
«Дата смерти: 11 марта 2023»
«Оставшееся время: 2 677 дней»
«Вероятность выживания: 29,8% (+5,8 п. п.)»
Шанс вырос. Заметно.
Это означало одно — Мило выиграл время.
— Проблема в том, что риск повторного приступа остаётся. Если шторм вернётся…
Следующий раз он может не пережить. Нужно было срочно найти правильное лечение.
— Нам нужно быстро восстановить его силы и ввести рапамицин.
Возможно, второй препарат сработает. По крайней мере, цифры выглядели обнадёживающе.
Я верил в это. Иначе не имело смысла продолжать.
— Давайте все немного отдохнём и соберёмся утром.
Мы не спали почти трое суток. Продолжать в таком состоянии означало совершить ошибку.
Мило нужно было спасать рапамицином. А если и он не поможет — искать следующий выход, немедленно.
Настоящая война начиналась завтра. Она обещала быть долгой.
Нам нужно было сохранить силы. Поэтому мы покинули больницу.
Утро встретило не светом и не шумом коридоров, а фразой, от которой внутри всё сразу обрушилось.
— Мило… скончался сегодня рано утром.
Слова прозвучали глухо, будто сквозь вату. Без пауз, без эмоций — как сухая строка в отчёте. Совершенно неожиданная. Неправильная. Чужая.
* * *
Тело Мило уже увезли в морг. Палата опустела почти мгновенно, словно мальчика здесь никогда и не было. На больничной койке остались только игрушки — пластмассовые динозавры, неуклюже раскинутые на белой простыне. Один лежал на боку, другой упёрся мордой в подушку. Их пустые глаза смотрели в никуда.
По комнате суетились родственники, собирая вещи — одежду, детские книжки, какие-то