А посреди этого беспорядка стояли родители Мило.
Они словно застыли. Не плакали. Не говорили. Просто стояли, глядя на кровать, на игрушки, на пустоту. Когда взгляды пересеклись, мать не выдержала. Лицо исказилось, губы дрогнули — и слёзы хлынули сразу, без сдержанности, без попытки сохранить достоинство.
— Почему мы вас не послушали? Если бы мы тогда согласились… этого бы не случилось.
Голос срывался, слова путались, превращаясь в хриплый, рваный поток боли. В конечном счёте, лечение IL-6, на котором они настаивали, стоило их сыну жизни.
Сквозь рыдания прорвалось обвинение — кривое, отчаянное, рождённое не злобой, а бессилием.
— Почему вы тогда не остановили нас жёстче? Почему не настояли? Если бы вы… если бы вы только…
Даже в этот момент Дэвид лишь опустил голову. Плечи у него дрожали, будто на них навалили непомерный груз.
— Мне правда очень жаль.
И после этих слов они оба разрыдались снова. Громко, безутешно. Палата наполнилась чужим горем — густым, липким, как тяжёлый запах лекарства и слёз. Люди пытались утешать друг друга, кто-то обнимал, кто-то тихо шептал слова, которые ничего не могли исправить.
Я тоже молча подставил плечо.
И всё же, даже тогда, в голове крутилась одна-единственная мысль. Почему он умер?
Не в философском смысле — конкретно. Физиологически. Где именно всё пошло не так. Но задавать такие вопросы родителям было невозможно. Не сейчас.
Ответ нашёлся только спустя час — в разговоре с лечащим врачом.
— Острое лёгочное кровоизлияние. Картина напоминала ARDS, но с атипичным ДВС-синдромом. Мы пробовали антикоагулянты, переливание тромбоцитов, инфузии для поддержки давления, но…
Он говорил спокойно, устало. Всё, что он перечислял, было сделано по протоколу. Правильно. Безупречно — для обычного пациента.
Но не для этого случая.
При болезни Кастлмана чрезмерный иммунный ответ разрушает сосуды ещё сильнее. В такой ситуации требовалась агрессивная иммуносупрессия — высокие дозы стероидов, дополнительные иммуномодуляторы. Этот шаг был упущен.
Причина смерти стала очевидной.
— Вы не распознали болезнь Кастлмана, верно?
Врач кивнул, не поднимая глаз.
— Да. Мы не ожидали такого исхода…
И всё же обвинять медицинскую команду не поднималась рука. Болезнь была редкой, сложной, практически неизвестной в клинической практике. Мы понимали её только потому, что уже сталкивались с подобными пациентами. Видели это своими глазами.
Проще говоря, мы были единственными, кто действительно знал, как можно было спасти Мило. И именно в решающий момент все мы ушли.
А человек, предложивший всем покинуть больницу…
Это был я.
— Мне нехорошо… поеду в отель.
И ушёл почти бегом. Лифт, коридор, улица — всё слилось в серую, шумную полосу. В отеле попытался собраться с мыслями, но в голове билось одно слово.
Ошибка.
— Я неправильно истолковал показатель выживаемости…
Тогда, увидев цифру в уведомлении, расслабился. Но этот процент был не Мило.
Это был показатель выживаемости Барона — Сергея Платонова.
— Независимо от того, что случилось с Мило, число всё равно выросло.
Мы вели непрерывный мониторинг, фиксировали судороги, собирали массив данных — бесценный, уникальный. Эти данные станут основой для будущих методов лечения. Именно поэтому показатель вырос.
Но я ослеп от этой цифры. Принял рост за победу. И поспешно распорядился эвакуироваться. В итоге ребёнок стал источником данных — и остался один на последний бой.
— Если бы хотя бы один из нас остался…
Возможно, Мило был бы сейчас жив.
Эта мысль врезалась в голову тупым, тяжёлым ударом и уже не отпускала. Ошибка была совершена. Фатальная. Та, которую невозможно ни отменить, ни исправить, ни переписать задним числом.
И расплатился за неё не тот, кто её допустил. Расплатился трёхлетний мальчик.
— Ф-фух…
Из груди вырвался долгий, пустой выдох. Руки сами потянулись к мысли о спиртном.
Гостиная люкса встретила мягким светом, приглушённым запахом дорогого дерева и холодным блеском стеклянных бутылок, выстроенных в идеальный ряд. Пятизвёздочный отель, разумеется, был укомплектован по высшему разряду — коньяки, виски, ромы, всё на любой вкус.
После короткой паузы выбор пал на водку.
Любимым напитком она никогда не была. Но сейчас не хотелось ни вкуса, ни нюансов, ни удовольствия. Нужно было что-то прямое, грубое, жёсткое. Что-то, способное хотя бы попытаться смыть это липкое, тошнотворное ощущение внутри.
Прозрачная жидкость плеснулась в стакан. Холодное стекло обожгло ладонь. Глоток — и сразу всё, до дна.
Жгучая волна прокатилась по горлу, оставляя за собой огонь, будто внутренности обдали антисептиком. Казалось, что что-то внутри обеззараживают, выжигают.
Но легче не стало. Ни на йоту.
Постепенно взгляд зацепился за гостиничный блокнот, аккуратно лежащий на столике рядом с ручкой. Белые страницы выглядели вызывающе чистыми.
— Может, стоит сделать хоть что-то полезное.
Рука потянулась к блокноту почти автоматически. Лист за листом начал заполняться резкими, нервными строчками. Записывалось всё, что всплывало в памяти. Каждый сигнал. Каждый тревожный всплеск. Все признаки надвигающейся бури.
Те бешеные ветра, что рвали организм Мило изнутри.
IL-1B. CXCL9. MCP-1. IL-8.
Строки ложились неровно, с нажимом, будто ручка пыталась продавить бумагу насквозь.
— Если…
Если именно такие ветра стабильно появляются у пациентов, которым необходим третий вариант лечения…
Если именно так выглядит их паттерн…
Тогда данные, добытые этой ценой, были поистине бесценными.
Они могли стать эталоном. Чётким маркером, позволяющим заранее определить тех, кому действительно нужна эта русская рулетка терапии. Сейчас пациенты доходили до неё только после того, как почти погибали, пройдя через Первый и Второй варианты лечения.
Но если этот шаблон удастся закрепить?
Можно будет нажимать на спусковой крючок, не заставляя людей проходить через смертельные испытания.
— Вот почему показатель выживаемости вырос.
Информация была чудовищно ценной. Слишком ценной, чтобы не понимать, какой ценой она досталась.
Мысль о том, что платой за это стала жизнь ребёнка, царапала изнутри, как ржавый гвоздь.
— И всё же… нельзя ведь просто выбросить данные, добытые такой ценой, верно?
Кто-то должен выжить. И в конечном итоге этот показатель спасёт куда больше жизней.
Даже пытаясь убедить себя в этом, ощущение тяжёлой мутной жижи в груди никуда не уходило. Она будто оседала на дне, густая, липкая, не давая вдохнуть полной грудью.
Ещё один глоток водки. Потом ещё. Алкоголь обжигал, но не очищал.
И когда в бутылке осталось примерно половина, тишину внезапно разорвал резкий звук дверного звонка. Короткий. Настойчивый.
— Кто это, чёрт возьми, в такое время…
Вариантов было всего