Но реальность оказалась другой.
На пороге стояли все трое. Дэвид. Рейчел. И Джесси.
— Рейчел переживала, что ты останешься один, Шон…
— Мы можем войти?
Честно говоря… Радости это не вызвало. Но и приличного повода отказать не нашлось.
— Заходите.
Отступая в сторону, чтобы впустить их, добавилось почти машинально:
— Только, пожалуйста, разуйтесь.
Спустя час стало ясно — это было ошибкой.
— Вау! Пентхаус — это, оказывается, вообще другой мир!
Квартира наполнилась голосами, движением, звуками шагов, смехом и хаотичной энергией. Намного более шумной и беспорядочной, чем ожидалось.
Тишина исчезла. А вместе с ней — иллюзия, что можно побыть наедине со своей виной.
Особенно Джесси.
До этого момента между ней и Шоном существовала странная, негласная дистанция — тонкая, почти осязаемая. Они сходились только тогда, когда запускали свою опасную карусель под названием «Русская рулетка». Во всём остальном предпочитали держаться по разные стороны коридора, словно оба инстинктивно понимали: совместимость у них сомнительная.
Джесси плохо чувствовала чужие границы.
И сейчас это проявилось во всей красе.
Окрылённая масштабами пентхауса, она бродила по комнатам, трогала всё подряд, заглядывала в углы, будто оказалась в музее, открытом специально для неё. Воздух наполнился её быстрыми шагами и возбуждёнными возгласами.
— А это можно посмотреть?
Вопрос прозвучал уже тогда, когда было поздно. Тонкие пальцы ухватили блокнот.
Тот самый.
На страницах ещё оставались свежие следы мыслей — сухие схемы, обрывки формул, стрелки, подчёркивания. Размышления о том, как использовать смерть Мило. Какие закономерности удалось вытащить из хаоса. Как превратить трагедию в инструмент.
Раздражение поднялось где-то в горле, вязкое и горячее, как желчь.
Но если сейчас рвануть блокнот обратно, вспылить, показать нервозность — всё станет только хуже. Подозрения, взгляды, ненужные вопросы.
Шон опустился на край дивана, заставляя лицо застыть в нейтральной маске, и лихорадочно прикидывал, как выбраться из этой неловкой ловушки.
— Если они решат, что перед ними социопат… это будет проблемой.
Подсчёты и аналитика ещё до похорон ребёнка — со стороны выглядело именно так. Если не суметь объяснить происходящее, отношение к нему изменится мгновенно. А за этим потянутся осложнения — ненужные, тяжёлые, мешающие работе.
Но вместо ожидаемого напряжения раздался спокойный голос.
— Это впечатляет. Ты всё это запомнил, Шон.
Он поднял взгляд.
Дэвид.
— Я тоже пытался прокрутить всё в голове, но, честно говоря, почти ничего не смог восстановить… А если мы действительно найдём этот паттерн, разве мы не сможем заранее определять пациентов для Русской рулетки?
Это было неожиданно. По-настоящему.
Даже Дэвид — человек, который переживал чужую боль так, будто она была его собственной, — рассуждал в том же направлении.
— Где, по-твоему, находится этот переключатель, Шон?
— Я склоняюсь к инфламмасоме. Судя по гиперактивации IL-1B.
— Правда? А мне казалось, что дело в цепи макрофаг–Th1. TNF-alpha и IL-12 стимулируют Th1-клетки, дальше идёт лавина IFN-gamma… возможно, именно там всё и сорвалось.
Разговор вспыхнул, словно искра упала в сухую траву. Слова посыпались быстро, с напором. Они спорили, перебивали друг друга, рисовали в воздухе невидимые схемы, обсуждали, где именно скрывался тот самый рубильник безумия — и чем он на самом деле был.
— Больно осознавать, что эти знания достались нам ценой жизни такого маленького ребёнка… — тихо сказал Дэвид. — Но если мы хотим отдать этому хоть какой-то смысл, мы обязаны спасти с их помощью как можно больше людей.
Это поразило.
Даже он — человек, который плакал у больничной койки, — сейчас думал так же хладнокровно, как и Шон.
— Значит… моя реакция не была чем-то из ряда вон?
Похоже, нет.
Тем более что и Рейчел уже прокручивала в голове, как применить эти данные. Правда, её подход оказался совсем другим.
— Если мы сможем использовать это как скрининг перед Русской рулеткой… — задумчиво произнесла она. — Может, назвать это «Тест Мило»? В знак благодарности.
Имя повисло в воздухе. Они не пытались нажиться на смерти ребёнка. Но боль всё равно прорвалась.
— Почему именно Мило⁈ Почему этот чёртов мир такой жестокий⁈
Где-то сбоку Джесси не выдержала и разрыдалась, всхлипывая, проклиная всё подряд — небо, судьбу, саму реальность.
Разговор стал тяжелее, гуще, как воздух перед грозой.
— Мы поступили неправильно, уйдя все вместе. Хоть кто-то должен был остаться…
Эти слова были адресованы самому себе.
И всё же Шон был готов к обвинениям. Ведь именно он предложил всем покинуть больницу.
— Прости. Это моя вина.
Но извинение прозвучало не от него. Рейчел.
— Я представитель пациента. При любых обстоятельствах должна была ставить его интересы выше всего. Если бы настояла — кто-то остался бы.
— Почему ты берёшь это на себя? — возразил Дэвид. — Проблема в том, что никто из нас об этом не подумал.
— Да… — устало добавила Джесси. — Мы просто вымотались и обрадовались, что всё вроде бы стабилизировалось.
Никто не указывал пальцем. Ошибку приняли как общую. Рейчел продолжила, уже спокойнее:
— Это была системная ошибка. Нам вообще нужно было работать всем вместе? Если бы мы разбились на смены…
— Точно, — кивнул Дэвид. — С этого момента вводим ротацию. Я с Джесси, Шон с Рейчел. Одна команда всегда остаётся с пациентом.
— Если бы мы поняли это чуть раньше…
Имя Мило снова прозвучало, и лица потемнели. Кто-то шмыгнул носом, кто-то замолчал на полуслове. А потом они вытерли глаза и начали говорить о будущем.
— Нужно опубликовать кейс. Симптомы, побочные эффекты — врачи в других клиниках должны знать.
— С текущим штатом фонда мы не справимся. Придётся нанимать людей.
Атмосфера была странно живой — почти слишком. Не потому, что кто-то относился к происходящему легкомысленно. Просто каждый раз, когда звучало имя Мило, комната снова наполнялась тяжёлым молчанием и глухими всхлипами, словно его присутствие всё ещё витало между ними.
Тень смерти Мило лежала под каждым словом, под каждым взглядом, под каждым глотком алкоголя. Она была густой, тяжёлой, как запах йода и стерильных простыней, въевшийся в память. И всё же — странное дело — под этим гнётом продолжала пульсировать жизнь. Разговоры не умирали, смех иногда срывался, стаканы звякали о стеклянный столик, а время, вопреки всему, продолжало течь.
Рейчел отключилась первой. Её дыхание стало ровным, тёплым, почти детским, когда она уснула, уронив голову на спинку кресла. Следом сдался Дэвид — тяжело, неуклюже, словно человек, который слишком долго нёс чужую боль на собственных плечах.
И,