— Мне донесли, что вы не берёте с них оброк.
— Верно донесли. И всё равно, денег нам хватает.
— Я понимаю куда вы клоните, — махнул рукой царь. Снова. — Весь этот гуманизм, всё о чём пишут ваши мыслители. Вы думаете, я не читал вашего Декарта? Или что Алмаз не пересказывал мне Спинозу? За кого вы меня держите, шевалье? Я прекрасно понимаю, как работают все ваши «новые методы». И скажу вам одно — их не примут. Бояре вас в лучшем случае отравят. Пока живого человека можно выжать досуха сегодня, никто и не подумает о ваших «методах»! И если вы мне скажете какую-нибудь глупость, вроде «счастливый крестьянин лучше работает», я выгоню вас.
— Мне не нужен счастливый крестьянин, — вздохнул я. — Мне нужен крестьянин, который сам сделает выбор и придёт ко мне.
— Это невозможно. Я отменил Юрьев день.
— Верните его. Война закончилась, бунтов давно не было. Страшные времена позади, — солгал я. — Верните Юрьев день и сами увидите, что мы все станем ещё богаче.
— Я не о земных богатствах мечтаю, — зло бросил Алексей Михайлович. Но я уже понимал по его тону и голосу, что, хотя бы часть его хочет пойти мне навстречу. Препятствием может служить только орда сидящих на его шее дворянчиков.
— А о благе для своего народа, — кивнул я. — И что же, я не благо вам принёс?
Алексей Михайлович сжал губы и очень долго ничего не говорил. Повисла пауза, которую я не спешил нарушать лишней болтовней. Мысли нужно было укорениться. Царю нужно было пространство для внутренней борьбы. Хорошее и справедливое в нём сейчас сражалось с чем-то дряхлым и трусливым. Но я хорошо узнал Алексея Михайловича там, где каждый человек показывает своё истинное лицо. На войне. Так что я верил в своего государя.
— Сатану же заболтает! — наконец рассмеялся царь. — Я созову бояр. Можете пока отдохнуть в Москве.
На том мы и попрощались. Я действительно какое-то время провёл в столице. Большую часть времени я искал подарки для домашних: Анны с дочерью, Планше и его семьи. Потом на всю Москву и дальше прогремел царский указ о возвращении Юрьева дня. А потом улицы захлестнули гуляния и праздник. Как-то так вышло, что я случайно изменил прозвище Алексея Михайловича с Тишайшего на Справедливого. Я был рад, но нужно было возвращаться домой. Точно следовало успеть к ноябрю, к ближайшему Юрьеву дню. Я ещё раз встретился с Алексеем Михайловичем, от всего сердца поблагодарил его за помощь и несколько раз пообещал, что он не пожалеет о своём решении. Царь лишь сказал, что жалеть возможно придётся мне, если затея окажется настолько удачной, что бояре посчитают меня своим врагом.
Но терять время было нельзя. Я вернулся домой и первым же делом выкупил у соседей их землю. Не у всех соседей разом, конечно, а просто один двор, с хорошими полями и рекой поблизости. Мы снесли почти часть построек, чтобы на освободившихся просторах разбить новые поля. Оставшиеся начали переоборудовать под свои нужды. Затем я заложил у реки водяную мельницу. Вопрос с хлебом нужно было решать.
Я не стал «покупать» мельника, как мне настойчиво предлагали соседи. Не из скупости, а просто следуя своим принципам. Нужные мне люди всё равно сами пришли на Юрьев день. В новом сезоне, на моих полях уже работало несколько десятков человек. Большая их часть были несемейными — молодые, но способные люди, не привязанные к дому. Они охотнее всего селились в построенных мною общежитиях, и уже там находили себе семьи. Многие отправлялись на заработки, так как я предлагал им подписывать договор на несколько лет. От Юрьева дня до другого Юрьева дня.
Конечно же, такой договор ничего не стоил. Я честно предупреждал крестьян, что это скорее «соглашение», и к нарушившему договор не применится никаких санкций. Кроме одной — я уже не приму его к себе. Это действовало лучше всего. А ещё, все пришедшие ко мне крестьяне какую-то часть дня посвящали обучению в школе, даже взрослые. Для них, мы завели специальные вечерние классы. Всего пара часов в день, но с той же стипендией, что и у детей.
Когда с моих полей собрали первый урожай, встал вопрос о его продаже. Мельница и пекарня уже работали, и можно было двигаться дальше. Я напряг все свои нейроны, чтобы вспомнить хоть что-то о сельском хозяйстве. Я сообразил, что наше трёхполье можно и улучшить, и сказал об этом Планше. Слуга рассказал, что во Франции цикл проходит в четыре года, а вообще, разбивать поля можно и не больше участков. Хватало бы разных видов зерна. Ещё он пожалел наших крестьян, работающих простой деревянной сохой. Поблагодарив Планше, я сделал две вещи:
Во-первых, отправил письма в Европу, с просьбой привезти картошки, подсолнечника и кукурузы. В Европе их уже знали, а я их безумно любил. Они отлично подходили для расширения севооборота, так что я просто совместил приятное с полезным.
Во-вторых, я закупил больше лошадей и плугов. Плуги оказались деревянными, и тогда я поехал в Москву снова. Встретившись с тамошними мастеровыми, я предложил им большие деньги за то, чтобы они смогли собрать для меня плуг с железными частями. Эту мою просьбу удовлетворили как раз к новому сезону. Когда прибыли и новые культуры.
Крестьяне оказались скорее заинтересованы в нововведениях, чем приятно меня удивили. Но просто вырастить картошку и кукурузу было задачей простой. Куда сложнее было её продать людям, понятия не имеющим, что с ней делать. Поэтому, я построил на дороге харчевню. Первые блюда готовил я сам, объясняя, как варить картошку и кукурузу, и что с ними потом можно делать. Блюда, кстати, назвали «французскими», с чем я спорить не стал. А потом мы с Планше сообразили, как делать подсолнечное масло. Ладно, я объяснил Планше чего хочу, а он сообразил.
Постепенно моё хозяйство росло. На третий год, после поездки к Алексею Михайловичу, я осмелел настолько, что уже в наглую копировал советские колхозы. Построил амбары и конюшни, коровники и свинарники. Но самым дерзким в моём плане была пенсия. Каждый человек, доживший до шестидесяти и проработавший на моей земле хотя бы год, получал комнату в новом бараке. Питание и уход до конца жизни. Я также давал ему какую-то копейку, сравнимую со стипендией,