Без неё внутри меня нет выхода. Никакого клапана. Зверь рычит в своей клетке, требуя того единственного, что может его успокоить.
Чёрные, обугленные рёбра моего старого дома — нашего дома — торчат из земли, как насмешка. Время здесь тянется мучительно медленно. Природа уже вовсю отвоёвывает территорию: буйные заросли крапивы и ежевики оплели фундамент, но само место — земля под пеплом — остаётся нетронутой, заражённой. Воспоминания набрасываются на меня здесь, цепляются за лодыжки, как плющ, умоляя пустить корни и остаться навечно в этой тюрьме из прошлого.
Когда я прихожу сюда, меня окружают призраки. Жёлтая полицейская лента, поблёкшая и порванная, ещё мелькает в сорняках там, где они копались, забирая то, что им никогда не принадлежало. Мысли возвращаются к отцу. К его предательству. Ненависть к себе за то, что я не могу добраться до него в его каменной клетке и завершить то, что начал, кипит во мне. Тюрьма для копов — это жестоко, говорят. Но по каким меркам? Я могу придумать сценарии куда более изощрённые. Он заслуживает ада, который помог создать. Он должен жить в нём. День за днём.
Отдалённый, но знакомый рокот двигателя разрезает тишину.
Воздух вокруг меня меняется — сгущается, наполняется электрическим ожиданием. Моя душа, тёмная и искалеченная, тянется к ней через расстояние, умоляя, требуя признания. Мне нужно услышать её голос. Почувствовать тепло её кожи под моими пальцами. Снова войти в ту тишину, тот покой, что она дарила, когда была просто моей послушной куклой. До побегов. До предательства. До пули.
С тех пор как я впервые увидел её, всё изменилось. Появление Таннера, её ребёнка, переписало правила. Но её присутствие — или её отсутствие — всё равно остаётся осью, вокруг которой вращается мой мир. Солнцем в моей чёрной вселенной.
И вот она снова здесь. Пришла к своей могиле. Ко мне.
Пора заявить о своих правах.
Три года назад
Отец всегда твердил: будь готов к изломам судьбы, когда они придут. Быть тем, кем я был, значило балансировать на острие, где цена любого действия измерялась в крови, а риск был единственным постоянным спутником.
Я поднимаюсь с травы — движение мучительно и медленно, словно моя собственная кожа стала на два размера меньше и душит тело, намертво сросшись с костями. Внутри меня — кромешный хаос, буря из боли, ярости и пронзительного, унизительного осознания собственной уязвимости. Мне нужна помощь. Необходимость просить о чём-либо отзывается во рту вкусом горечи и пепла, но реальность не оставляет выбора: моя жизнь только что обратилась в дым и рухнула у меня на глазах — в самом буквальном смысле этих слов.
Отец был скомпрометирован, его схватили. Идя по его следам, я рискую повторить его судьбу, шагнуть в ту же самую стальную клетку. Но идти больше некуда. И я отказываюсь верить, что он, при всей своей расчетливой жестокости, отдал бы что-то ценное первому встречному. Этот человек, чье имя у меня теперь есть, должен быть чем-то особенным.
Я заставляю ноги двигаться, уходя на запад, туда, где лес сгущается и поглощает остатки цивилизации. Ориентиром служит старая сосна с грубо вырезанной на коре буквой «Б» — безмолвный страж прошлого. Наконец я нахожу камень, его поверхность испещрена временем и ветром, а в центре — то же углубление в виде буквы. Я рою. Обожженная плоть на руке и плече кричит от соприкосновения с холодной землей, но это ничто по сравнению с призрачной, всепроникающей вонью собственной горелой кожи, что преследует меня, как проклятие. Тело бьет крупная дрожь, а в глазах стоит туман от боли и истощения. Ногти, уже сломанные и забитые землей, скребут упрямую, сухую почву.
Когда кончики пальцев нащупывают под землей прохладную, грубую кожу, из моей груди вырывается не крик, а стон — хриплый звук глубокого, животного облегчения. Я вытягиваю сумку одним резким, отчаянным рывком и падаю навзничь, задыхаясь, впуская в легкие воздух, который кажется слишком жидким, чтобы утолить жгучую потребность.
Воды. Мне отчаянно нужна вода.
Собрав остатки воли, я подтягиваю сумку к себе, щелкаю молнией и заглядываю внутрь. На меня смотрят ровные, плотные пачки банкнот. Тридцать тысяч. Для жизни, которую я знал, — сущие крохи. Для начала новой — это семя, брошенное в мёрзлую землю. Но лежащая сверху простая белая карта заставляет мурашки пробежать по спине. Взаимозависимость, необходимость полагаться на другого — всё это чуждо мне, как чужды солнечные лучи ночному хищнику. Но реальность диктует свои правила, и эти новые, неудобные правила навязала мне она. Моя маленькая, предательская, грязная куколка.
В дешёвом одноразовом телефоне уже сохранён один-единственный номер. На карте, без излишеств, выведено чернилами: ТАННЕР.
Дрожащей рукой я нажимаю кнопку вызова. Другая сжимает пучок травы так сильно, что обломки ногтей впиваются в ладонь, и эта острая, чистая боль помогает сосредоточиться.
В трубке звучит гудок. Один. Другой. Третий. Четвёртый.
«Ваше имя?» — голос женщины безличный, как автомат.
«Таннер», — выдавливаю я, и моё собственное горло отвечает хрипом, обнажая весь урон, нанесённый телу.
«Ожидайте».
В трубке раздаётся музыка. Дешёвая, навязчивая мелодия, издевательский саундтрек к моему падению. Какой-то голос хрипло поёт о том, что он стоит один. Ирония, горькая и совершенная, обжигает сильнее любого пламени.
Наконец музыка стихает.
«Где ты?» — мужской голос. Негромкий, спокойный, лишённый суеты. Он говорит так, будто мы старые знакомые, договорившиеся о встрече. «Я пришлю за тобой машину. Но мне нужно знать твои координаты».
«Я в двух или трёх милях от дома…» — начинаю я, но связь обрывается, не дав договорить. Мне не нравится эта внезапная тишина, эта потеря контроля. Но тело, измученное до предела, отказывается слушаться. Тёмные волны ночи и боли накатывают на сознание, поглощая его без остатка, унося в небытие, где нет ни огня, ни предательства, только холодная, беззвёздная пустота.
Сознание возвращалось обрывками, просачиваясь сквозь плотную завесу боли и тумана, как свет сквозь мутное стекло. Голоса вокруг были чужими, но их спокойствие словно