Орки вокруг ревели, подбадривая своих фаворитов. Воздух дрожал от их гортанных криков, топота ног и мощных, сочных ударов, ложащихся по плоти. Это было первобытно, жестоко и отвратительно. Но и… завораживающе.
Я как завороженная следила за тем, как работает тело в экстремальном режиме: как напрягаются и играют под кожей массивные мышцы, как смещается центр тяжести, как сказывается усталость и боль на координации.
Живая, жестокая, невероятно наглядная анатомия в действии, и часть моего врачебного мозга, вопреки отвращению, с жадностью фиксировала детали.
Исход стал ясен, когда Глор, пропустив очередной бешеный, почти отчаянный замах, сделал резкий выпад вперед и всадил свой кулак прямо в солнечное сплетение Крака. Тот захрипел, глаза его полезли на лоб, полные немого ужаса и непонимания, он на мгновение застыл, а затем Глор, не дав опомниться, нанес финальный, сокрушительный удар в челюсть. Раздался тот самый, знакомый мне по операционной, неприятный, сухой хруст, от которого по коже побежали мурашки.
Крак рухнул на землю как подкошенный дуб, подняв облако пыли. Он лежал без сознания, его лицо было залито кровью из разбитого носа и глубоко рассеченной брови, а могучее тело обмякло в пыли, беспомощное и сломанное.
Тишина, наступившая после оглушительного грохота боя, была звенящей и тяжелой. Глор, тяжело дыша, стоял над поверженным соперником, его могучая грудь вздымалась, а кулаки были сжаты и испачканы в чужой и собственной крови.
Он медленно поднял голову и обвел взглядом затихшую толпу. Никто не смел вымолвить и слова. Его молчаливый, грозный вид, испещренное свежими ссадинами лицо и воля, исходившая от него волной, говорили сами за себя.
Победитель был очевиден. И этот победитель, как я с облегчением поняла, был на нашей стороне. По крайней мере, пока.
Глава 29
Первый делом я бросилась к тому, кто был без сознания. Адреналин все еще гудел в крови, а где-то глубоко внутри кричал голос самосохранения: «Он только что хотел тебя забрать как вещь!». Но врачебный инстинкт оказался сильнее. Он был вбит в подкорку за годы практики, выжжен в мозгу каждой спасенной и каждой потерянной жизнью.
Пусть этот Крак — агрессивный, недалекий громила с амбициями диктатора, но он был ранен. И мои пальцы сами потянулись к его шее, ища пульс.
Он бился под моими подушечками — ровно, мощно и упрямо, словно барабанная дробь.
— Ну, жить будешь, — пробормотала я, быстро и профессионально ощупывая его ребра на предмет подозрительных провалов или хруста. — Судя по всему, твои внутренности сделаны из той же стали, что и твои амбиции. Если, конечно, у тебя внутри ничего не порвалось от таких самодеятельных танцев.
— Крак нахрвннзавж лврышвз, — раздался над моим ухом низкий, хриплый голос, от которого по коже побежали мурашки.
Я вздрогнула и резко обернулась. Победитель, Глор, стоял совсем близко, от него исходил жар разгоряченного боем тела и сладковатый, медный запах свежей крови. Его грудь все еще тяжело вздымалась, а с рассеченной брови густой струйкой стекала алая кровь, заливая ему глаз и окрашивая половину лица в драматический багровый цвет.
Выглядел он, конечно, эффектно и грозно, но с медицинской точки зрения — это был ходячий повод для переживаний, весь в крови и ранах.
Лориэль, бледный как полотно и все еще дрожащий, тут же перевел, запинаясь:
— Он… он говорит, что побежденного отнесут к их знахарям. Они… разберутся.
Я возмущенно вскинула брови, чувствуя, как закипает знакомое профессиональное раздражение.
— И вправят ему челюсть, которая, насколько я могу судить даже без рентгена, благополучно смещена? — поинтересовалась с ледяной, шипящей вежливостью.
Я не знала, какая тут медицина, но тот факт, что для сложной спинальной хирургии пришлось выписывать меня прямиком из двадцать первого века, красноречиво намекал, что с челюстно-лицевой травматологией у них тоже не все блестяще.
— Нугцщшывлс амибы, — снова прогрохотал Глор, и в его низком, спокойном тоне слышалась непоколебимая, почти фаталистичная уверенность, а окровавленное лицо было невозмутимо.
— Он сказал, что это не твоя забота, — перевел Лориэль, чуть помедлив и глядя в сторону. — Крак — побежденный. Его судьба в руках духов и его собственной жизненной силы. Умрет — значит, был слаб. Восстановится сам — значит, достоин жить.
Я выдохнула, сжимая руки в кулаки. Давить на только что победившего в кровавой драке орка, настаивая на своих медицинских услугах для его поверженного врага, было равносильно самоубийству. У них тут свои дикие, жестокие, но устоявшиеся порядки.
Жили же они как-то до меня. Хоть и калеча друг друга с завидной регулярностью.
С горечью отступив от тела Крака, я перевела взгляд на победителя. Гнев и отвращение потихоньку сменялись усталой профессиональной ответственностью.
— Ладно, но тебе-то я точно нужна, — заявила, указывая пальцем на его окровавленное лицо. — Тебе надо промыть и перевязать эту «боевую раскраску», пока в нее не въелась пыль и у тебя не началось заражение, которое превратит твою мужественную физиономию в подобие раздувшегося багрового баклажана. Думаю, это не входит в твои планы.
Лориэль тут же защебетал, переводя мои слова, насколько это было возможно. Глор выслушал, хмуря свои густые, сбитые брови, а затем, прежде чем кивнуть, с силой ударил себя в грудь — в ту самую, которую только что отдубасили кулаками, — и громовым голосом на весь лагерь прокричал что-то на своем гортанном языке.
И толпа ответила ему. Не просто гулом, а мощным, единым, сокрушительным рокотом, который, казалось, исходил из самой земли. Десятки, сотни глоток выкрикнули одно и то же слово, десятки, сотни кулаков, сжатых в ярости или в знак одобрения, взметнулись в багровеющее вечернее небо.
Это был не крик ярости, а нечто древнее, торжественное, полное безоговорочного уважения и признания силы. Стоя на коленях в пыли, рядом с бесчувственным телом его врага, я чувствовала, как этот звук проходит сквозь меня, наполняя одновременно животным трепетом и странным, горьким спокойствием. Победитель был признан. Порядок, пусть и жестокий, восстановлен. По крайней мере, на сегодня.
И только когда последние отголоски криков стихли и толпа начала медленно расходиться, обсуждая произошедшее на повышенных тонах, Глор, все такой же величественный и окровавленный, послушно, как большой побитый пес, пошел за мной к палатке, оставляя на земле за собой алые, медленно впитывающиеся в пыль капли.
Я вздохнула, глядя на его широкую, напряженную спину, и провела рукой по лицу, чувствуя смертельную усталость.
— Вот мало мне было одного царственного лежебоки с титановым позвоночником, — пробормотала под нос с горькой иронией. — Так теперь еще и его личный бойцовский клуб