Нашей «бэтушке» пока везло — никаких серьезных повреждений. Серые и черные клубы дыма, смешиваясь, заволокли местность, красноармейцы, лежавшие у дороги, начали кашлять, задыхаться и постепенно оттянулись назад, ближе к реке. БТ остался без прикрытия с флангов. Этим и решили воспользоваться гитлеровцы — послали вперед пехоту. С десяток фигур в серых мундирах, низко пригибаясь и прячась за соснами, стали подбираться к «бэтушке». Но Дмитрий их, к счастью, вовремя заметил, опять сменил позицию и дал несколько длинных пулеметных очередей — получайте, гады!
Гитлеровцы залегли, но намерений своих не оставили — начали двигаться коротким перебежками. Бросок вперед — упасть, прижаться к земле, потом снова бросок… Нашему экипажу приходилось маневрировать, чтобы не дать пехоте подобраться вплотную и кинуть гранату под гусеницу или на моторный отсек, и это сильно отвлекало от ситуации на шоссе…
А та резко изменилась: гитлеровцы, по-видимому, поняли, что им противостоит всего лишь одна советская «бэтушка», и решили действовать более активно — пустили в ход «тройки». Две серо-зеленые приземистые машины с прямоугольными, почти квадратными башнями и короткими, словно обрезанными 50-мм «окурками»-стволами медленно поползли вперед. Пробирались по обочинам, безжалостно сминая деревья и кустарник, прятались за серой пеленой, но осторожно подбирались к нашей машине. К сожалению, Дмитрий, увлеченный перестрелкой с пехотой, заметил их слишком поздно — когда те вдруг возникли из плотного дыма. Успел сделать всего один выстрел — прямо в башню ближайшей «тройки», в упор, остановив ее навсегда, но вот второй панцер нанес его БТ смертельный удар: тяжелая болванка попала в лоб советскому танку и разворотила броню. И для Дмитрия наступила полная темнота…
Глава 4
Глава четвертая
Дмитрий открыл глаза и сразу понял, что находится в госпитале: этот запах ни с чем не спутаешь. Противно пахло каким-то лекарствами, мочой, а еще — кровью, болью и нечеловеческими страданиями. Он лежал на железной кровати в маленькой палате — белые крашеные стены, окно, входящее, по всей видимости, на улицу (снаружи доносились чьи-то громкие, веселые голоса), напротив — еще одна кровать, сейчас пока пустая. Смятое одеяло говорило о том, что ее хозяин только что куда-то вышел. Возможно, на перевязку.
Дмитрий прислушался к себе: сильно болела голова, к горлу подкатывалась легкая тошнота — явные признаки контузии. Что, впрочем, было неудивительно — после того, как в его танк попала немецкая болванка… Но есть ли более серьезные раны? Он скинул одеяло и осмотрел тело: все вроде бы в порядке, руки-ноги на месте, а бинтовая повязка — только на голове. Значит, он, можно сказать, еще легко отделался, только контузия. Как говорится, не смертельно: вот сейчас полежит немного, придет в себя, а потом выпишется — и снова на фронт. Там, на западных рубежах, под Луцком и Ровно, идут сейчас жаркие бои, гитлеровцы прут вперед, захватывая все новые и новые советские города и поселки, его друзья и товарищи — гибнут, пытаясь остановить этот блицкриг… Значит, его место — там, среди своих.
За окном раздались звуки песни: кто-то довольно умело тренькал на балалайке и пел приятным, чуть хриплым голосом. Дмитрий прислушался: «За рекой Ляохе загорались огни, грозно пушки в ночи грохотали, сотни храбрых орлов из казачьих полков на Инкоу в набег поскакали…» «Странно, — подумал Романов, — вроде б слова у этой песни теперь совсем другие».
Он хорошо знал эту песню: «Сотня юных бойцов из буденовских войск на разведку в поля поскакала…» Хотя и тот старый, дореволюционный вариант тоже был ему знаком: дед, Василий Семенович Романов, в Русско-японскую находился под Мукденом, сражался с самураями (за что был награжден медалью, которой чрезвычайно гордился), и, помимо чужой пули в ноге, привез с Дальнего Востока еще и эту песню. По праздникам, после нескольких рюмок водки он с удовольствием затягивал: «Пробиралися ночью и днем казаки, одолели и горы, и степи, вдруг в дали у реки засверкали штыки, это были японские цепи». Поэтому слова про урядника, чье удалецкое сердце было пробито, тоже показались Дмитрию вполне в данном случае уместными и правильными. Хотя в новом, советском варианте, как он помнил, это сердце было уже комсомольское. И последний куплет никакого особого удивления у него не вызвал: «За рекой Ляохе угасали огни, там Инкоу в ночи догорало, из набега назадвозвратился отряд, только в нём казаков было мало…»
В это время дверь в палату открылась и вошел высокий, усатый, коротко стриженый мужчина. По возрасту — примерно тридцати — тридцати пяти лет, судя по выправке и умею держаться — явно военный. Одет незнакомец был в серый больничный халат, левое плечо — перевязано. От него сильно пахло табаком — видимо, ходил курить. Мужчина присел на свободную постель (здравствуй, сосед!), посмотрел на Дмитрия светло-серыми глазами и приветливо произнес:
— Очнулся, Митя? Ну и хорошо. Сейчас позову врача.
Митя? Да, так его иногда звали дома (главным образом — бабка с дедом), но в школе он всегда просил называть себя только Дмитрием, Димой. А в училище к нему обращались в основном по фамилии — курсант Романов. Затем он стал лейтенантом Романовым… Между тем незнакомец скоро вернулся, с ним пришел доктор — крупный, представительный, со старомодном пенсне на мясистом носу. Его белоснежный халат был распахнут, и Дима разглядел на петличках кителя две полоски и три звездочки треугольником. И еще — знакомую всем медицинскую эмблему — змея, обвивающая чашу. Значит, сделал он вывод, это военврач.
— Вот, господин подполковник, наконец-то очнулся! — радостно произнес сосед по палате. — Слава богу!
«Господин подполковник»? «Слава богу»? Что-то тут не так… Дмитрий закрыл глаза — лучше пока ничего не говорить, посмотрим, что будет.
— Позвольте представиться, — обратился к нему военврач, — подполковник Владимир Иванович Арефьев, начальник военного госпиталя. Как вы себя чувствуете, выше высочество?
«Ваше высочество»? Еще лучше! Дима слегка застонал: пусть думают, что он еще не совсем пришел в себя — пока ситуация не прояснится…
— Разрешите, я вас осмотрю? — попросил Арефьев.
Дмитрий слабо кивнул. Врач довольно бесцеремонно ощупал его голову, посветил маленьким электрическим фонариком в глаза, заставил встать и сделать несколько маленьких шажков по палате (сосед в это время поддерживал его под руку — Диму слегка пошатывало), после чего