Какой-то знакомый запах. Волнующий и пугающий. Я недавно его слышала.
И только до меня доходит, что это слабый аромат парфюма Корельского будоражит моё обоняние, как талию стискивает сильная рука.
Адреналин подскакивает до нереального уровня, когда мне на горло ложится широкая ладонь. Иллюминатор зашторен, но я чувствую, это Корельский.
Он здесь. Как? Почему?
От страха пропадает голос, и слабеют колени.
И если бы не мужское бедро, вклинившееся мне между ног, я бы, наверно, повисла на руке, держащей меня за горло крепко, но пока ещё бережно.
Я зажмуриваюсь, готовясь к тому, что сейчас зажжётся свет, и мне устроят допрос, но реальность огорошивает сильнее.
Ладонь скользит от горла вниз и ныряет в расстёгнутый ворот блузки.
Она так по-свойски сжимает грудь, что у меня от изумления открывается рот, который затыка́ют поцелуем.
Властным. Жестоким.
Меня всё-таки перепутали с эскортницей.
Глава 2
Парализованная ужасом, я даже не могу пошевелиться, чтобы воспротивиться рукам, ласкающим меня сквозь бельё.
Что мне делать?
Если я подам голос, он всё поймёт.
Если промолчу, меня поимеют. И боюсь, Корельский тогда точно сообразит, что его навестила не девица для досуга.
Я вообще ничего не умею.
Я, чёрт побери, в свои двадцать пять до сих пор девственница. И часто об этом сожалею. Но сейчас как никогда прежде.
Я застыла в жадных руках, буквально окаменела.
Корельский же не задаётся никакими вопросами, он действует. Его не волнует, зачем девица припёрлась к нему в каюту, раз он приехал со своей девушкой. Может, привык, что женщины сами падают к его ногам, а может, просто я удачно подвернулась. Но он совершенно точно не настроен хранить верность своей даме. Даже неопытная я понимаю это. Слишком чёткий ориентир крепнет, упираясь мне в живот.
А ещё, кажется, Корельского не устраивает моя пассивность, потому что, почувствовав, что я почти не реагирую, он меняет тактику.
Поцелуй становится мягче, мужские руки под уже вытащенной из юбки рубашкой, погладив мне спину, рывком разворачивают меня лицом к двери и, задрав непослушную юбку, сразу ныряют в трусики.
У меня перехватывает дыхание. Я задыхаюсь.
Сердцебиение на максимуме. Прижатой к дверному полотну щекой я чувствую свой пульс. А Корельский кончиками пальцев знакомится с моим выбритым лобком.
И он тоже неравнодушен к тому, что происходит.
Его дыхание опаляет мне ухо, мурашки расползаются по телу, будто разнося какую-то инфекцию, потому что по ощущениям, у меня поднимается температура, хотя в животе я чувствую тяжёлый холодный ком.
Сознание начинает плыть.
В этой тёмной тишине, нарушаемой только шорохом одежды и прерывистыми вздохами, я, наверное, на стрессе начинаю испытывать что-то подобное тому, что описывают в книгах.
И когда я уже почти смиряюсь со своей участью, горячий шёпот в ухо словно швыряет меня с высоты вниз на землю:
— И как далеко ты готова зайти, Эмма?
Первый шок я испытываю, оттого что он запомнил моё имя, и только потом я осознаю, что именно говорит Корельский.
Он меня узнал!
Хотя о чём это я… Единственный человек не в пляжном на корабле — я.
Самое невероятное, Корельский не останавливается. Он цинично продолжает свои ласки. Его пальцы уже сдвинули бюстгальтер и мнут оголённую грудь, которая позорно откликается торчащими сосками. Другая рука рисует узоры на венерином холме. Попкой я чувствую, что Корельский готов всё перевести к завершающей стадии. Если что, мы даже до кровати не дойдём.
Уши горят огнём.
Господи!
Одно дело — позволить что-то смелое, оставаясь инкогнито, и совсем другое — когда этот человек знает, кто я. А ведь мне, возможно, придётся видеться с ним и дальше на встречах Зинина.
Если я, конечно, останусь при должности после такого провала.
Честно говоря, я догадываюсь, после всего меня уволят с волчьим билетом, и Зинин устроит мне то, что обещал.
На секунду у меня брезжит ранящая самолюбие, но спасительная надежда, что Корельский думает, будто я настолько сошла от него с ума, что решила предложить себя так откровенно.
Но всё оказывается намного хуже.
— Что он попросил тебя сделать, Эмма?
Пальцы в трусиках уже поглаживают сомкнутые половые губы.
Кончик языка чертит дорожку вдоль шеи.
— Молчишь? Зря. Пока твой рот не занят, есть шанс договориться…
Рот? Не занят? Что?
Неужели он хочет, чтобы я…
Я выбираю переговоры!
— Какой шанс? — еле выговариваю я, потому что, как обычно, в стрессовых ситуациях, голос меня не слушается.
— Зачем Зинин прислал тебя. Вряд ли ради этого, — на этих словах один из пальцев раздвигает мои складочки, заставляя меня волноваться.
— Н-нет… — совсем сипну я. — Он…
И как назло, голос отказывает мне.
Я в панике. Боюсь, что Корельский отсутствие ответа воспримет, как отказ сотрудничать, но он неожиданно отпускает меня. Я торопливо разворачиваюсь к нему лицом.
Секунда, и как в моих страхах зажигается свет.
Я беспомощно щурюсь и моргаю, пытаясь привыкнуть к свету, стоя перед Ярославом Корельским в совершенно непотребном виде. Юбка задрана на бёдра, демонстрируя не только резинку чулка, но и треугольник трусиков. Рубашка вытащена наружу и съехала с одного плеча, в вороте видно слишком много обнажённой груди.
— Эмма, — говорит Корельский, слегка насмешливо, но с хрипотцой, говорящей о том, что сексуальное желание его ещё не отпусти. — У тебя даже нет слов. Забавно.
Затравленно смотрю в суровое лицо.
Он, конечно, намного красивее моего босса, но вряд ли человечнее. Среда не та. Тут филантропы не выживают.
— Знаешь, я догадывался, что будет именно так, но ты превзошла мои ожидания.
Под циничным взглядом я лихорадочно пытаюсь привести в порядок одежду.
— На самом деле, я прекрасно знаю, что нужно Зинину. Я сам сказал, что это будет у меня с собой. И он купился. Я даже ноутбук оставил на самом видном месте каюты.
Я готова провалиться сквозь землю, потому что Корельский продолжает меня разглядывать.
— С этим жадным боровом всё понятно, но тебе это зачем. Ты ведь не совсем дурочка. Понимаешь, что с некоторыми людьми, лучше в такое не играть.
Я всё ещё не могу ничего ответить. Градус стресса растёт, и пока он не схлынет, я не заговорю.
— Эмма Станцевич, — криво ухмыляется Корельский, пристально следя за тем, как я застёгиваю каждую пуговку. И на последней, в самом верху ворота, его щека дёргается. — Раз уж всё так