— Ладно, — удовлетворяется моим стуком он. — Я рядом, если что-то нужно. Моя спальня напротив, помнишь?
Чтобы опять не провоцировать Корельского, я ударяю по двери.
В ответ тишина. И когда проходит несколько минут, а меня не достают, я понимаю, что, наконец, осталась одна. Забираюсь под тёплый душ и стою, пока меня не перестаёт трясти, и только после этого до меня доходит, что я не смыла косметику. Кошусь на себя в зеркало, краешек которого доступен для моего обзора. Так и есть. Чёрные потёки туши, тоналка пятнами и так называемые усы Мерло. Следы от красного вина́ в уголках губ.
А Корельский мне ничего не говорил.
Сейчас я чисто Джокер.
Как бы мне ни хотелось прямо сейчас завалиться спать, приходится принять полноценные водные процедуры. Это оказывается очень полезным. Бытовая рутина всегда меня успокаивает, а сегодня ещё и выматывает. Отжимаю волосы полотенцем уже практически с закрытыми глазами. Они будто полны песка.
Зато спать буду хорошо, и надеюсь, что без сновидений.
Буквально на ощупь добираюсь до постели на волевых, сил на то, чтобы её разобрать, нет, и я заваливаюсь прямо в халате. Выключаюсь, как в кроличью нору проваливаюсь.
Ничего разборчивого мне и впрямь не снится.
И когда я открываю глаза, ещё совсем темно. Впрочем, ничего удивительного. Во сколько я вырубилась? Максимум в десять вечера.
Зато поразительно другое.
Я лежу под одеялом, точнее, в обнимку с ним.
Покрывало висит на спинке стула, а поверх него — полотенце, которое было у меня на голове. Шторы задёрнуты.
Мысли вялые.
Надо же, вторую ночь обо мне кто-то специфически заботится. Правда, сказать спасибо меня не тянет.
Я выспалась, но вставать нет никакого желания.
Да и чем заняться?
Смотреть то самое интервью со Староверовым? Это подождёт.
Я прокручиваю в голове разговор с Корельским. Мозг за что-то пытается зацепиться, но я не могу до конца сосредоточиться, потому что не понимаю, что именно меня настораживает.
И вроде бы вот-вот, но догадку вспугивает открывающаяся дверь.
Не знаю зачем, но я опускаю ресницы и притворяюсь, что сплю.
Ярослав ходит бесшумно, я имею представление о его перемещениях только по посторонним звукам.
Вот он регулирует кондиционер. Двигает что-то на комоде.
Несколько секунд тишины, а потом я чувствую, как меня гладят по волосам и целуют в висок. И в этом столько нежности, что глаза щиплет.
Корельский больше ничего не делает, и я вдруг понимаю, что он сейчас уйдёт.
Закроет за собой дверь, и я снова останусь одна.
А я этого не хочу.
Я боюсь, что меня снова накроет.
И я хватаю Ярослава за руку.
— Не спишь? — шёпотом спрашивает он.
Вместо ответа, я тяну его к себе.
— Побыть с тобой? — Корельский склоняется ко мне, меня окутывает запахом мужского геля для душа, чуть горьковато-солоноватым.
Ничего не говорю, потому что не доверяю себе. Я вовсе не такая дерзкая.
Зажмурившись, обнимаю его за шею, льну всем телом. Щеки касаются влажные волосы. Он напрягается в моих руках.
— Эмма… — в тоне Яра предостережение.
Да что такое-то? Ни один из моих парней так и не перешёл грань. Корельский же демонстрировал явный интерес, а теперь тоже откажет? Что со мной не так?
Или его так оттолкнула моя истерика?
Мне всего-то и надо, почувствовать, что я не одна, что я живая.
— Эмма, ты не в себе, — садящимся голосом пытается остановить меня Ярослав, когда я делаю последнюю попытку и прижимаюсь губами к его шее.
Ясно.
Всё ясно.
Никому я не нужна. И все разговоры Корельского ничего не значат.
Руки безвольными плетями опадают на постель. Делаю вдох и понимаю, что сейчас разревусь. Чтобы не унижаться ещё сильнее, поворачиваюсь на другой бок спиной к Яру.
У него вырывается ругательство.
И чувствую, как прогибается матрас под тяжестью его тела.
У меня непоследовательно и не к месту играет гордость.
— Не надо меня жалеть, — выдавливаю я.
— Жалеть? — странным голосом переспрашивает Яр.
Он приподнимается надо мной и перекатывает меня на спину.
Горячая ладонь ныряет в ворот распахнувшегося халата.
Глава 26
С Корельского словно сползает фальшивая шкура цивилизованного человека. Будто мои слова переключают его в режим дикаря.
Я не знаю, как по-другому назвать то, что с ним происходит.
Вытворяемое им сейчас не имеет ничего общего с деловитыми расчетливыми ласками в каюте или сдержанными прикосновениями у меня дома.
Ледышка?
Как же я ошибалась!
Это ураган, сметающий жалкие остатки моей стыдливости. Шторм в десять баллов. Меня сжимает, тискает, сдавливает, покусывает какой-то другой человек. Не тот Корельский, которого я знаю.
Я могла бы сказать, что он превращается в животное, если бы не одно «но»…
Ярослав зажег во мне огонь.
Неутолимое всепоглощающее пламя.
Предлагая ему себя, я руководствовалась страхом остаться одной наедине с кошмаром, опасениями так никогда и не узнать эту сторону жизни, и еще немного затаенным любопытством.
А сейчас у меня нет мыслей. Они сгорают папиросной бумагой в этом пожаре.
Жадные касания, клеймящие поцелуи, настойчивый язык и жар тела Яра, проникающий в каждую клеточку, растапливающий косточки и вытесняющий из сознания все лишнее, а лишнее все, кроме Корельского.
Меня словно уносит бурным потоком, на порогах накрывая с головой, и мне остается только подчиниться.
Почти сразу я оказываюсь обездвижена тяжестью Ярослава.
Повинуясь горячим ладоням, полы халата расползаются в стороны. Мужские губы ловят сумасшедший пульс на моей шее, и я, ведомая инстинктами, хватаюсь за твердые плечи.
Яр целует меня как в последний раз в жизни, и я даже не успеваю отвечать ему. Мне остается только смириться, отдаться этому напору.
Так точно не ведут себя из сострадания.
Ни о какой жалости и речи не идет.
Впиваясь в меня поцелуем, Яр, не церемонясь, ныряет рукой между нашими телами и пробирается к моей киске.
Сердце делает кульбит, когда шероховатая подушечка раздвигает плотно сомкнутые половые губы, и я чувствую, как приливает кровь к промежности, вызывая томление. Там внизу становится горячо.
Корельский ласкает нежную плоть, пока не обнаруживает особое чувствительное местечко, а, найдя его, не дает мне пощады.
Его палец терзает набухший бугорок, посылая электрические молнии в мою сердцевину, заставляя сжиматься интимные мышцы, словно в поисках наполнения, и от пустоты внутри во мне просыпается неутолимый голод, пожирающий тело и волю.
Тяжесть внизу живота растет. Волны острого грешного удовольствия пронзают меня. Сладостью по телу расходятся спазмы. Неизбежно выделяется смазка.
Почувствовав, что я бесстыдно мокрая для него, Корельский с судорожным