Кресло ставят у крыльца, и Яр опускает меня в него. Внезапно накатывает паника. Я хватаюсь за ладони Ярослава, заглядываю ему в глаза. Он успокаивающе гладит меня по щеке и встает за спинкой кресла, положив мне руку на плечо.
Не понимая, почему мы отсюда не уезжаем, я обвожу взглядом внутренний дворик.
У самых ворот всхлипывает растрепанная Ольга, держащаяся за щеку, а рядом с ней, если не ошибаюсь, ее отец. Он мрачнее тучи. Руки засунуты в карманы брюк, но Ольга на него так косится, что создается впечатление, что это он ее ударил. На каменных плитах валяются ублюдки, которые меня сторожили.
Толпа мужиков в черной форме.
Мое внимание привлекает непонятный персонаж. Все держатся от него на почтительном расстоянии. Невысокий, коренастый, в джинсах и рубашке с закатанными рукавами. В свете фонарей не очень понятно, но похоже волосы — соль с перцем. Скорее, возрастной. Он стоит в пол-оборота, и его все обходят по дуге, кроме двух парней, видимо, телохранителей.
Мужчина оборачивается, и у меня перехватывает дыхание.
Я никогда не видела его в живую, и он мало напоминает свои фотографии в газетах пятнадцатилетней давности.
Но я сразу понимаю, кто это.
Глава 47
Измайлов.
Что бы я там ни говорила про, что не хочу иметь с этим человеком ничего общего, но я не могу отвести глаз.
Про него сразу понятно, кто он и что он.
Если Корельский — варвар, переодевшийся в костюм, то Измайлов — сжатая пружина. И что произойдет, когда она распрямится, никто не хочет проверять.
Он подходит к моему креслу, разглядывает меня, но обращается к Ярославу:
— Она цела? — и в тихом голосе такое недовольство, что меня пробирают мурашки.
И, похоже, не меня одну.
Один из уродов, прижатых к земле, истерично орет:
— Да она сама хотела! Я по глазам ее блядским видел!
Где-то на периферии даже не вижу, а чувствую движение Яра, одна рука которого снова сжимает мое плечо. Я оборачиваюсь к нему, и в полном шоке наблюдаю, как его рука тянется к кобуре.
— Он не успел… — шиплю я.
Мне не жалко эту мразь, и, возможно, будет лучше, если он больше никому ничего не сможет сделать, но убийство — для меня то слишком.
— Что с горлом? — резко спрашивает Измайлов. Опять же у Ярослава.
— Психосоматика, — односложно отвечает тот.
С интересом смотрю на Измайлова. Он слова-то такие знает?
Видимо, знает. Кивает и командует своим парням:
— Этих забираем.
Под мат и вопли моих тюремщиков выволакивают за ворота.
— Это твоя вина? — холодно интересуется у Яра тот, кого я должна называть отцом.
— Моя, — цедит Корельский.
Я начинаю нервничать снова. Все это напоминает не встречу бизнесменов, пусть и в нестандартных обстоятельствах, а какую-то уголовную сходку.
— Станислав Васильевич, — окликает Измайлова отец Ольги, — я надеюсь это недоразумение не помешает…
О как. А я думала, его призвание, наоборот, бороться с такими, как мой отец.
— Недоразумение? — бесцветно переспрашивает Измайлов. — Ты сейчас говоришь о мой дочери, Витя. А к твоей у меня много вопросов.
— Стас… — отбрасывает официальщину почуявший дым от горящего зада чиновник. — Мы договоримся.
— Да? — приподнимает брови Измайлов. — Ты считаешь? Договариваться будешь вот с ним, — он кивает в сторону Яра.
Удивительно, но эта перспектива вдохновляет Виктора Валентиновича еще меньше.
— Может, мы…
— Не может, — равнодушно пожимая плечами, отрезает отец. Он достает из кармана визитку и вкладывает без дополнительных слов в мои дрожащие пальцы. — Твой выкормыш бракованный. Она не понимает, что делать можно, а что нет. И ее надо проучить.
Я не хочу смотреть, как будут учить Ольгу, которая, услышав решение Измайлова, снова скулит.
Да, я хочу, чтобы она на своей шкуре прочувствовала то, что испытала я, но можно без меня как-нибудь?
Я задираю лицо к Яру с безмолвным вопросом.
Этот человек явно изучил меня неплохо, потому что отвечает, хотя я не произнесла ни звука.
— Скоро поедем домой, потерпи.
Измайлов, осмотрев еще раз меня долгим взглядом, разворачивается, чтобы уйти.
Что?
И все? Тебе больше нечего мне сказать? Отец года. Правильно, что я не стала с ним общаться. У нас нет ничего общего.
Словно услышав мое возмущение, он останавливается и бросает негромко через плечо:
— Ты очень похожа на мать. Я не умею быть отцом, это тебе даже мои сыновья скажут. Но ты моя единственная дочь, и я бы хотел попробовать. Если еще не поздно.
Измайлов уходит, а я сжимаю в руках глянцевый пластик.
У меня не было отца в детстве, и сейчас он не нужен.
Наверное.
Я смотрю на удаляющуюся спину, и мне хочется разреветься.
Как он вообще сегодня здесь оказался?
Нас в этом чертом дворе становится меньше. Хлопанье дверей машин за воротами, звук отъезжающих автомобилей. Словно гости покидают неудавшуюся вечеринку.
Остаются только главные действующие лица.
— Ярослав, — к нам подходит Виктор Валентинович, избегая смотреть мне в лицо. — Нам надо все обсудить. Это больше не повторится. Я об этом позабочусь. И Ольга свое получит.
— И что ты сделаешь? Отберешь у нее машину? Отправишь подальше на острова?
Виктор Валентинович нервничает. Понятно же, что своему ребенку он ничего не сделает, и все ограничится словесной выволочкой.
— Я…
— Ты расплатишься с Эммой. И я тебе назначу цену. Например, «Коваль-металл»…
— Что? — ревет мужчина. — Это слишком жирно для такой мелкой неприятности…
— Это не тебе решать. Ты нажил врага в лице Измайлова. В моем лице. И в лице моего отца. Думаю, ему тоже не понравится, что его будущую невестку обидели.
Щека Виктора Валентиновича дергается.
— Мы это обсудим, — не сдается он.
— Конечно, — соглашается металлическим голосом Яр, и мне становится понятно, что чем больше будет упорствовать отец Ольги, тем большего лишится. — А пока твое кресло под тобой шатается. Помни об этом. Если хочешь, не остаться без штанов, надейся на Эмму. Если Ольга как следует извинится, моя девочка может сжалиться…
Корельский, видимо, не может остановиться.
Даже я понимаю, что никакие извинения Ольги делу уже не помогут.
Но и жаба Виктора Валентиновича не дает ему упустить, хоть и маленький, но шанс.
— Иди сюда! — орет он.
Ольга не торопится, но один из парней в черном из тех, что остались, неласково тащит ее за локоть.
Я вижу ее зареванное лицо с размазанной косметикой. Вижу даже в свете фонаря, что у нее красная щека, и лопнула губа. Похоже, ей