Задрожала, когда его пальцы накрыли клитор, нежно, но уверенно надавливая, кружа, вызывая волны удовольствия, которые заставляли меня выгибаться. Я была уже мокрая, возбужденная, готовая для него.
Он вошел в меня медленно, бережно, член был твердым, толстым, но движения были такими осторожными. Он заполнял меня полностью, каждое его движение отзывается во мне жаром, а я застонала, не в силах сдержаться.
— А-а-а… да-а-а… а-а-а…
Его пальцы продолжали ласкать клитор, ритмично, в такт его движениям, и я чувствовала, как волна наслаждения нарастает, становится невыносимой. Мое тело напряглось, внутри все сжалость, а потом топнуло, оргазм накрыл как буря, заставляя кричать громче.
Он продолжал двигаться, дыхание становилось тяжелее, его стоны смешивались с моими. Я чувствовала, как он его член стал больше, как головка упиралась так глубоко, что причиняла легкую боль, и это подтолкнуло меня к новому пику.
Мы кончили вместе, его сперма заполнило меня, и продолжала дрожать, не в силах унять эмоции, цепляясь за его руку, которая все еще обнимала меня.
Мы лежали, тяжело дыша, его тело прижималось к моему, его рука покоилась на моем бедре. Малыш в животе толкнулся, я улыбнулась, несмотря на все. Роман почувствовал это, его пальцы мягко коснулись моего живота, и я услышала, как он тихо выдохнул.
Мы молчали. Молчание было густым, но не тяжелым — оно было как одеяло, укрывающее нас от мира. Я чувствовала его тепло, его сердцебиение, и в этот момент мне казалось, что все возможно.
Но потом он нарушил тишину.
— Надежда, — его голос был тихим, почти шепотом, но в нем была такая искренность, что мое сердце сжалось. — Расскажи мне. Все. Пожалуйста. Я не понимаю, что происходит, но… я должен знать. Ты знала моего брата? Константина? Ты встречалась с ним?
Все, теперь все ясно, а я-то неизвестно что накрутила себя и напридумывала.
Замерла. Мои пальцы, все еще лежавшие на его руке, дрогнули. Рассказать? Рассказать о той ночи, когда я встретила его брата? О том, как я поддалась слабости, зная, что он женат?
О том, как узнала, что ношу его ребенка и ничего не сказала ему, потому что даже не знала его телефона, только имя.
Повернулась к нему, наши лица были так близко, что я видела каждую ресницу, каждую морщинку у его глаз. Его взгляд был полон вопросов, боли, надежды. И я поняла, что не могу больше молчать.
— Да, я знала твоего брата и приняла тебя за него, поэтому так себя вела. Я думала, ты просто не помнишь меня и то, что между нами было или просто не хочешь обо мне вспоминать, считая все ошибкой.
— Нет, что ты нет, я бы так никогда не поступил.
Глава 9
Две недели пролетели, как сон, который не хочется отпускать.
Сижу на диване в квартире Надежды, сжимая кружку с ромашковым чаем — ее любимым, как я узнал за эти дни. Аромат трав витает в воздухе, смешиваясь с ее запахом — цветочным, теплым, почти неуловимым, но въевшимся в мою память с первой встречи.
Из кухни доносится ее тихое напевание, и этот шелковистый голос заставляет мое сердце сжиматься. Я до сих пор не могу поверить, как быстро она стала частью моего мира, как ее присутствие превратилось в нечто необходимое, будто воздух.
Две недели назад, после того вечера и ночи, когда наши тела сказали больше, чем слова, Надежда рассказала правду. О Константине. О декабрьском вечере, о шампанском, о его глазах, полных тоски, о том, как она поддалась порыву, зная, что он женат.
О ребенке — его ребенке, ребенке моего брата.
Ее слова тогда были как удар, но в то же время как спасение. Мой мир рушился и собирался заново. Я не Константин. Не мой брат-близнец, как она сначала думала. Но правда, которую она рассказала, перевернула все.
Костя, мой брат, ушел, оставив не только боль, но и жизнь — ребенка, которого носит Надежда. Это ли не есть чудо?
Чай в кружке остывает, мысли кружатся, как снежинки в ту ночь, когда Костя погиб. Мы с ним были единым целым. Вместе гоняли мяч во дворе, засиживались над учебниками, вместе поступили в медицинский.
Но судьба развела нас: я выбрал гинекологию, а он — хирургию. Костя был звездой, его руки спасали жизни, его имя произносили с восхищением. Я гордился им, хоть и редко говорил это вслух.
Но в последний год между нами выросла стена. Я знал, что он несчастен с Марией, знал об их ссорах, но не подозревал, насколько глубоко это зашло. А потом — та командировка перед Новым годом.
Мария уговаривала его пойти на корпоратив, но он отказался. Я помню его звонок, его усталый голос: «Вернусь к празднику, Ром, не переживай». А потом — гололед, встречная полоса, звонок из больницы. И тишина, которая длилась месяцы.
Надежда выходит из кухни, вытирая руки полотенцем. Волосы струятся по плечам, отливают рыжиной в утреннем свете, а голубой сарафан мягко обнимает ее фигуру, подчеркивая округлость живота.
Она улыбается, и эта улыбка — как луч солнца, пробивающийся сквозь тучи. Мое сердце замирает. Она невероятная. Не похожа на тех, с кем я проводил вечера, не задумываясь о завтра.
Те женщины были красивы, но их красота была пустой, как витрина. Надежда — другая. Ее красота в ее глазах, в ее мягкости, в том, как она гладит живот, напевая малышу, в том, как она смотрит на меня, будто видит меня настоящего, без масок, которые я привык носить.
— Ты опять витаешь где-то, — говорит, садясь рядом. Голос легкий, но в нем сквозит тревога. — Все в порядке?
Киваю, ставлю кружку на стол и беру ее руку. Ее пальцы теплые, чуть дрожат, и я сжимаю их, чувствуя, как тепло разливается по груди. Я почти живу у нее.
Каждый вечер после работы приезжаю сюда, и она не прогоняет. Она готовит ужин, смеется над моими шутками, укрывает меня одеялом, когда я засыпаю, уткнувшись в ее плечо.
Она дарит мне заботу, ласку, тепло — то, чего я не знал, что мне так нужно. Наташа с ее игривыми взглядами, Вероника с ее рыжими кудрями — они все меркнут, как звезды на фоне солнца.
Надежда — мое солнце. Моя надежда.
— Просто…