Августовский день обнимает теплом, воздух пахнет цветущими клумбами. Чувствуя себя живой, как никогда. Роман изменил все. Он не просто доктор. Он — человек, от которого мое сердце поет.
Вспоминаю, как он гладит мои волосы, как шепчет что-то смешное, чтобы рассмешить, как его рука ложится на мой живот, и он улыбается, ощущая движение малыша. Это не жалость. Это нечто большее, я хочу чтобы это было именно так.
Коридор перед кабинетом Романа пуст, подхожу к двери, сжимая корзинку, и уже представляю, как он удивится. Но дверь приоткрыта, и голоса изнутри заставляют замереть.
Женский голос — звонкий, с игривой насмешкой — и его голос, низкий, спокойный. Сердце сжимается, как будто стиснуто кулаком.
— Роман Сергеевич, вы сегодня какой-то задумчивый, — говорит женщина, и я узнаю Наташу, медсестру, чьи взгляды на Романа всегда слишком долгие, слишком смелые. — Может, я могу помочь? Расслабить вас?
Кровь приливает к вискам, в ушах шумит. Я не хочу подслушивать, но ноги словно приросли к полу. Роман отвечает, голос ровный:
— Наташ, все нормально. Работы много.
— Ну, работы всегда много, — девушка смеется, и в ее смехе — намек, режущий, как нож. — Но вы же не железный. Может, кофе? Или… что-нибудь еще?
Сжимаю корзинку так сильно, что пальцы ноют. Жду, что Роман отшутится, оттолкнет, скажет что-то резкое. Но он отвечает:
— Кофе не помешает, спасибо.
Его голос нейтральный, но в нем нет отказа. Нет четкого «нет», которое я хотела бы услышать. Ревность вспыхивает, жгучая, как раскаленный уголь.
Горло сжимается, глаза жжет, слезы подступают. Я беременна. Беременна от его брата. А он… может, он просто жалеет меня. Может, все, что я видела в его глазах — тепло, нежность, — было лишь моей фантазией, отчаянным желанием верить в большее.
Может, я не та, кто ему нужен. Не яркая, не легкая, как Наташа, а женщина с грузом прошлого, с ребенком, который никогда не будет его. Сердце разрывается, и я ненавижу себя за слабость, за гормоны, делающие меня такой уязвимой.
Слезы текут по щекам, делаю шаг назад, готовая сбежать. Корзинка кажется нелепой, тяжелой, чувствую себя глупо, как девчонка, поверившая в сказку.
Зачем я пришла? Зачем влюбилась?
Горький ком в горле душит, разворачиваюсь, но не успеваю сделать двух шагов, как чья-то рука мягко хватает меня за локоть. Сердце пропускает удар. Это Роман.
— Надюша, — голос встревоженный, почти испуганный. Он разворачивает меня к себе, вижу его лицо — нахмуренные брови, глаза, полные беспокойства. Его взгляд заставляет меня замереть. — Что случилось? Почему ты плачешь?
Открываю рот, но слова тонут в эмоциях. Слезы текут, и я ненавижу себя за слабость, за ревность, разрывающую меня. Хочу кричать, но бормочу:
— Я… хотела принести тебе булочки, — поднимаю корзинку, голос дрожит. — Но… услышала тебя и Наташу.
Его глаза расширяются, он качает головой, будто не понимает.
— Надежда, что ты услышала? Это просто разговор. Ничего больше.
— Я знаю, — шепчу, но слезы не останавливаются. — Но… я не знаю, Рома. Не знаю, кто я для тебя. Я беременна, ношу ребенка твоего брата, и… может, ты просто жалеешь меня. Может, я придумала все, что между нами. Может, я тебе не нужна.
Голос ломается, отвожу взгляд, чувствуя себя уязвимой, как будто все страхи вырвались наружу. Но он не отпускает руку, пальцы сжимают локоть, делает шаг ближе, так близко, что я чувствую тепло его тела и дыхание.
— Наденька, посмотри на меня, — поднимаю глаза, и его взгляд, открытый, искренний, заставляет сердце замереть. Он касается моей щеки, вытирая слезу большим пальцем.
— Кто я для тебя? — шепчу, голос едва слышен, но в нем вся моя боль, вся моя надежда. — Правда, Роман. Кто я для тебя?
Эпилог
Сентябрьское солнце мягко льется через высокие окна загородного дома. Воздух пахнет яблочным пирогом, который мама испекла с самого утра, и свежескошенной травой, доносящейся с лужайки, где уже собрались гости.
Смех, звон бокалов, детский визг — все сливается в мелодию, которая наполняет сердце такой радостью, что кажется, оно вот-вот лопнет. Сегодня нашему Ванечке исполняется два год, и этот день — как маленький праздник жизни, любви и того чуда, которое связало нас с Надеждой навсегда.
Стою у двери, ведущей на террасу, и наблюдаю за суетой. Ваня, наш маленький сорванец, с его темными кудряшками и синими глазами, точь-в-точь как у Кости, бегает по траве, размахивая деревянной ложкой, которую каким-то образом утащил с кухни.
Его звонкий, как колокольчик смех разносится по саду, и я не могу сдержать улыбку. Он Романович, наш сын, и только мы с Надей и мамой знаем, что в нем течет кровь Кости.
Это наша тайна который мы оберегаем от чужих глаз. Для всех остальных он Иван Романович Лебедев, мой сын, и я люблю его так, будто он мой по крови, а не только по сердцу.
Моя жена стоит у стола на террасе, раскладывая яркие бумажные тарелки с изображением медвежат. Длинные, с легкой рыжиной волосы, струятся по плечам, а легкое платье, кремового цвета, мягко облегает фигуру.
Она снова беременна — наш второй ребенок, мой ребенок, растет в ней, и эта мысль заставляет мое сердце биться чаще. Мы никому еще не сказали, но сегодня, в этот особенный день, мы решили поделиться новостью. Смотрю на Надю, и мне кажется, что она светится, как солнце, как тот самый свет, который вытащил меня из тьмы после потери брата.
Два года назад, в сентябрьскую ночь, я принимал у нее роды. Это был незапланированный момент — роды начались стремительно, и я, оказался именно тем, кто принимал нашего мальчика.
Когда Ваня сделал свой первый вдох, закричав так громко, что стены, казалось, задрожали, я заплакал. Впервые за долгие годы. Это был не просто ребенок — это был мост между мной и братом, между прошлым и будущим.
И в тот момент, стоя в стерильной палате, сжимая Надину руку, я понял, что не могу жить без нее. Не хочу. Я опустился на одно колено прямо там, среди запаха антисептика и звуков больничных мониторов, и спросил:
— Надя, ты выйдешь за меня? Я хочу быть с тобой. С вами. Всегда.
Она тогда засмеялась сквозь слезы, кивнула, и ее «да» было самым прекрасным звуком, который я когда-либо слышал.
Через два месяца, в