Тринадцать поэтов. Портреты и публикации - Василий Элинархович Молодяков. Страница 14

Единственный поэтический сборник Владимир Николаевич озаглавил «Стилос Александрии», поставив в выходных данных – по-французски! – «Афины—Киев». Греческий колорит усиливала фамилия издателя Х. Д. Паппадопуло. Большой, почти журнальный формат, незамысловатые, хотя и стильные книжные украшения по рисункам автора и замысловатая издательская марка – всё это вроде не вяжется с Киевом времен гражданской войны. Хотя почему бы и нет?..

Открывающее «Стилос» короткое стихотворение многое проясняет:

Изысканной четкости стиха мог бы, казалось, позавидовать Валерий Брюсов, а звучным архаическим словам – Вячеслав Иванов. Но как-то не получается увидеть за этим строгого мудреца, спорящего с «Потоком Жизней». Чем больше читаешь и перечитываешь книгу, тем осязаемей облик веселящегося маэстро:

Тут что ни строка, то нужен комментарий, особенно в наше время: о философской школе елеатов, последователей Зенона Элейского, о триклинии и таблинуме как деталях античной архитектуры… В пору классического образования многое не приходилось объяснять подробно, но эта нарочитость была «языком посвященных», который понятен лишь «своим». И если в эпоху символизма такие вещи воспринимались исключительно серьезно, то в стихах киевского «елеата» видишь прежде всего игру, скорее пародию, нежели подражание.

В архиве Вяч. Иванова, хранящемся в Отделе рукописей РГБ, я разыскал и опубликовал неизданный триптих сонетов Маккавейского «Пудреная роза», посвященный «Вячеславу Великолепному» [43]. Стихи были посланы мэтру в мае 1914 г. вместе с переводом «Жизни Марии» Рильке и велеречивым письмом: «Обоснованное убеждение в Вашей терпимости позволяет мне верить, что Вы не пожелаете усмотреть в этих сонетах недостатка в пиетете, ибо балаган своею сменой марионеток не хочет и не может профанировать мистерии». Автор сообщал, что прилагаемые стихи – «вступление к будущему сборнику, скромное credo моего genr'a, посвящены Вам как автору “Розариума” (раздел в сборнике Вяч. Иванова «Cor ardens». – В. М.) лишь по контрасту».

«Пудреная роза» органично входит в общий ряд «пудреной» поэзии 1910-х годов. Но трудно представить себе нечто менее похожее на стихи Вячеслава Ивановича – не столько по форме, сколько по духу.

Полагаю, что высокоученый и серьезный адресат рассердился или хотя бы возмутился. Ведь это откровенная пародия на его стихи! К тому же неизвестный киевлянин пишет, что собирается открыть ими свою книгу. Не знаю, что ответил Иванов и ответил ли вообще, но стихи остались неопубликованными. Книгу Владимир Николаевич выпустил только через четыре года, и в «Стилосе Александрии» «Пудреная роза» была бы не к месту.

Перевод «Жизни Марии», который Маккавейский снабдил обстоятельным предисловием, благожелательно оценивается знатоками и сейчас. Я был рад обнаружить его в одном московском интернет-магазине, к тому же «с автографом автора на немецком языке», как скупо говорилось в описании. Каково же было мое изумление, когда я получил скан страницы с дарственной надписью, каллиграфически выписанной красными чернилами на авантитуле экземпляра № 22:

Дошел ли экземпляр до адресата, не знаю (ибо почему ушел от него?), но постранствовал он немало, поскольку на нем есть еще и печать Тургеневской библиотеки в Париже. Видимо, там его одели в черный библиотечный картонаж и – хвала! – сохранили не только переднюю, но и заднюю обложки.

Долгое время в стихах Маккавейского мне виделись пародии на Бенедикта Лившица – не столько на конкретные произведения, сколько на общий настрой и манеру. Вот «Павловск» Лившица (из книги «Болотная медуза»), опубликованный в 1915 г. и его приятелю наверняка известный:

Маккавейскому, кажется, глубоко безразличны и император Павел, и парк в Павловске, и Мальтийский орден. То ли дело слово «аквамарин»:

«Медицейские» – от рода Медичи, но так и тянет прочитать «медицинские». Или «милицейские». Может, шутник-автор так и читал… Чувством юмора он не был обделен и манией величия не страдал:

Достаточно ли этих милых забав, чтобы увидеть в их авторе нечто большее, чем еще одного из бесчисленных «напудренных Орфеев»? Некогда я назвал стихи Маккавейского «элегантными, но пустыми», от чего теперь отказываюсь. В них нет философской и историософской глубины, присущей стихам Лившица, но многие произведения Владимира Николаевича не только безукоризненны с формальной точки зрения, но и значительны по содержанию. Таково, например, стихотворение «Полька Второй империи», тоже требующее реального комментария, но красочно и, главное, всесторонее изображающее закат империи Луи-Наполеона. Впрочем, оно прекрасно читается и без примечаний: