Пророчествовать о Коммуне?
И запретить ручью абсента
Струиться весело в подвале
И власть осмелится едва ли,
Когда в подвале декаденты.
Но в Петербурге душегубец
С лицом воинственного мопса
Седых волос стремит трезубец
В столицу роскоши и Ропса.
Не тщетно чает ратный гений
Под звуки прусского оркестра
Ввести грамматику Де-Местра
В салон императриц Евгений; —
И знаю, скоро, очень скоро
Туда, гда барышни плясали,
Берлинская ворвется шпора,
Круша и Лувры, и Версали.
И поглотят за кружкой пива
Всех тех, кто подплывает близко,
Как карпов первого Франциска
С спиной от старости плешивой.
А Гамбетта едва ли кстати,
Врачуя грех Наполеона,
Из пожилого Илиона
Взовьется на аэростате.
Написано за две недели до Февральской революции. Случайно? Но вот посвящение этого стихотворения Бенедикту Лившицу случайным не назовешь.
Маккавейский как-то не без кокетства обронил:
Еще ли жребий мой не горек?
Одни акростихи надгробий…
На что ему немного позже строго и серьезно ответил Лившиц:
Насущный хлеб и сух, и горек,
Но трижды сух и горек хлеб,
Надломленный тобой, историк,
На конченном пиру судеб.
«Пир судеб» оказался трагическим для обоих. В мемуарах их общего друга Терапиано есть такой эпизод. Во время очередной обороны Киева весной 1918 г. на одной из улиц двое мальчишек-юнкеров никак не могли справиться с пушкой, весь расчет которой погиб. Мимо невозмутимо проходил высокий молодой человек в экзотической – кажется, леопардовой или скорее «под леопарда» – дохе с элегантным кожаным портфелем в руках, не обращая никакого внимания на стрельбу вокруг. Он молча снял доху, положил портфель на снег, отстранил их, навел пушку и приказал подавать снаряды. Изумленные юнкера подчинились. Молодой человек расстрелял весь боекомплект, но вполне профессионально подавил все огневые точки противника в зоне досягаемости. После этого надел доху, взял портфель и продожил путь. А на вопрос, куда он шел, спокойно ответил, что несет в типографию корректуру своего сборника стихов «Стилос Александрии».
Эта редкая книга представлена у меня в двух экземплярах. Несмотря на отсутствие автографов автора, оба весьма примечательны. На обложке первого владельческая запись известного киевского поэта Николая Николаевича Ушакова, земляка и младшего современника Маккавейского, ничем, однако, на него не похожего. На авантитуле второго – владельческая запись: Анны Абрамовны Шварц / Киев / 1920 год. На титульном листе более содержательный текст:
Ледяному Льву Минаевичу / Анна Глушкова / Киев / XII–21 г.
Одинаковый почерк показывает, что за прошедший год Анна Абрамовна сменила фамилию и семейное положение. Идентифицировать ее удалось не сразу, зато адресат нашелся легко. Это живший в то время в Киеве Лев Минаевич Пеньковский – автор вышедшей в 1918 г. в Харькове книги стихов «В саду души», стихотворение из которой «Спокойно и просто я встретился с вами…» стало популярным романсом, впоследствии известный переводчик западной и восточной поэзии [44].
Романтическая история между «ледяным» Львом и Анной, расставшейся ради него с книгой Маккавейского, пока остается неясной, но, по крайней мере, известно, где искать. В ежегоднике Государственного литературного музея «Звено» за 2009 г. опубликовано сообщение Г. С. Зобина и В. Г. Крижевского «Цена каламбура (об одном из прототипов романа И. Ильфа и Е. Петрова ”Двенадцать стульев”)» [45]. В нем утверждается, что прототипом профессионального острослова Авессалома Изнуренкова был киевский поэт, а затем московский газетчик Михаил Иванович Глушков. Мне он был известен как автор книги стихов «Taedium vitae» («Отвращение к жизни»), выпущенной в 1922 г. киевским издательством И. М. Слуцкого. Вместе с появившимися там же и тогда же в похожем оформлении сборниками «Из топи блат» Бенедикта Лившица и «Осень мира» Николая Бернера эта миниатюрная книжечка образует как бы серию («как бы», потому что формального указания на это не было). Однако содержание ее – в полном соответствии с заглавием – показалось мне настолько скучным и депрессивным, что я с книжкой расстался. О чем теперь, исходя из контекста, жалею, поскольку его жену звали Анна. А это и есть наша героиня.
Зная по отдельности о киевлянине Михаиле Глушкове и киевлянке Анне Шварц, ставшей Глушковой, я, признаться, никак не мог сложить два и два, чтобы получить искомое четыре. Потребовалась заметка в «Звене», где сообщается, что Анна Глушкова – жена Михаила Глушкова. Правда, там нет ни ее девичьей фамилии, ни отчества, ни каких-либо иных сведений, кроме того, что она жила в Киеве, училась в гимназии и увлекалась современной поэзией. Удивительно, что соавторы заметки не узнали больше, ибо в рукописном отделе Гослитмузея хранится… ее дневник за 1917–1925 годы, переданный туда вторым из них.
Я не имел возможности ознакомиться с двумя тетрадями дневника, на страницах которого, уверен, найдутся ответы на многие вопросы, поскольку там могут встретиться не только Глушков и Пеньковский, но Маккавейский, Лившиц, Терапиано и многие другие. Зобин и Крижевский сообщают: «В дневнике очень много стихов самых разных авторов того времени – Блока, Брюсова, Гумилева, что, кроме всего прочего, позволяет рассматривать рукопись как типичный альбом Серебряного века. Для историка литературы такой дневник представляет интерес как довольно любопытный пример бытования поэзии в молодежной среде начала XX столетия – то, что сейчас принято называть “социологией чтения”. А вот историкам повседневности будут интересны те сердечные тайны, которые гимназистка Аня поверяла своему дневнику-альбому». Поправлю авторов: ее сердечные тайны будут интересны и историкам литературы, поскольку поэты влюблялись, ревновали и страдали, как и все молодые люди, если не сильнее.
В 1919 г. Маккавейский и Лившиц «печатно» встретились как минимум дважды – точнее, как минимум в двух значимых, достойных внимания изданиях.
Первое место встречи поэтов совершенно ожидаемо – изящно изданный киевский альманах «Гермес». Кроме них в отделе поэзии: Николай Маккавейский, Николай Асеев, Осип Мандельштам, Григорий Петников, Илья Эренбург (переводы из испанских поэтов), Николай Бернер, Натан Венгров и Юрий Терапиано с «Поэмой о смерти гроссмейстера Якова Молле», последнего главы ордена тамплиеров. Рядом «псевдотрагедия» Маккавейского «О Пьеро Убийце» (увы, в давней статье о нем в словаре «Русские писатели. 1800–1917» я по недостатку информации назвал ее «неопубликованной» и «необнаруженной») и его трактат «К вопросу: Искусство как предмет знания» с посвящением «моему другу Валентину Фердинандовичу Асмусу», впоследствии известному историку философии и эстетики. Проза Терапиано представлена этюдами «Гермес» и