Несмотря на хаос, царивший на большей части территории бывшей Российской империи, сборник заметили даже в Москве. Орган Литературного отдела Наркомпроса «Художественное слово» откликнулся на него рецензией Ивана Аксенова – киевского литератора, «центрифугиста» и друга художницы Александры Экстер, знакомой Маккавейского и Лившица. Служивший ныне «на высоких постах в Красной Армии», как сообщают словари, Аксенов с военной четкостью и революционной непреклонностью оценил творчество своих бывших знакомых, а то и приятелей: «Вывод. Подонки современного общества, именующие себя российской интеллигенцией, не способны ничего забыть и чему-либо научиться, пока у них есть надежда на благодетелей, “освобождающих” такие притоны, как Киев, и дающих им возможность скопляться вокруг уворованного у пролетариата цинка и бумаги. За Петлюрой – Скоропадский, плюс Пилсудский, плюс и т. д., плюс… неужели мы не в силах прекратить эту дурную бесконечность?» [46]. После этого трудно не поверить рассказу Вадима Шершеневича о рецензии Аксенова (правда, «внутренней») на его сборник «Лошадь как лошадь»: «Аксенов, некогда блестящий штабист, неизменно украшавший свой глаз моноклем, нашел, как и следовало ожидать, в книге одну сплошную контрреволюцию и предлагал рукопись уничтожить, а автора изничтожить морально и физически» [47].
Вторая встреча поэтов состоялась «на советской почве». Государственная академическая комиссия Советской Украины провела дискуссию на тему «Классовое творчество и диктатура пролетариата», материалы которой были обработаны и изданы в Киеве Литературно-издательским бюро Всеукраинского литературного комитета (аналог Литературного отдела Наркомпроса в РСФСР) в виде одноименного сборника. В дискуссии, открывшейся докладом Эренбурга, приняли участие, кроме Маккавейского и Лившица, упомянутые выше Петников, Венгров, Терапиано, а также Лев Никулин, Михаил Семенко, Семен Родов, Мане Кац, Лев Шестов и многие другие «товарищи», как они официально именовались, поэтому сборник, обойденный вниманием исследователей, заслуживает хотя бы частичной републикации. Доклады Маккавейского (пространный, велеречивый, подчеркнуто серьезный и местами дерзкий – не уверен, что «политпросветчики» его поняли) и Лившица [48] впервые перепечатываются во второй части настоящей книги, так что предоставляю читателям самим судить о них.
Естественным дополнением к этим раритетам стал последний прижизненный сборник стихов Терапиано «Паруса» (Вашингтоне, 1965), включающий интересное мемуарное стихотворение:
Девятнадцатый год. «Вечера, посвященные Музе».
Огромный прокуренный зал, под названием «Хлам».
Вот Лившиц читает стихи о «Болотной медузе»,
И строфы из «Камня» и «Tristia» – сам Мандельштам.
Морозный февраль, тишина побежденной столицы.
О, как мы умели тогда и желать, и любить!
Как верили мы и надеялись, что возвратится
Было величье, которого всем не забыть.
А после – походы в холодной степи и раненье.
Уже в Феодосии встреча: – «Вы, Осип Эмильевич, здесь?»
«А где Бенедикт?» – «Да, погиб Маккавейский в сраженье».
«А Петников – жив, но куда он уехал?» – «Бог весть!»
Тогда мы надеялись: будет недолгой разлука —
Как много с тех пор стало горьких потерь и разлук!
Летела стрела – и опять Аполлон Сребролукий
На новую жертву свой тяжкий нацеливал лук.
От «классового творчества» и «диктатуры пролетариата» Маккавейский ушел в стан «белых», которым посвятил превосходный поэтический цикл «Белая Вандея», и погиб под Ростовом-на-Дону – первым из перечисленных. Лившица расстреляли в 1938 г. в Ленинграде по «писательскому делу»; в том же году в лагере под Владивостоком погиб Мандельштам. Избежав сумы и тюрьмы, Петников уединенно жил в Крыму, где скончался в 1971 г. Переживший всех Терапиано умер под Парижем в 1980 г. в возрасте восьмидесяти семи лет.
Надо, наконец, издать Маккавейского так, как он того заслуживает!
«Вкус и мера Царского села»
Эрих Голлербах
Памяти Якова Сергеевича Сидорина
Эрих Голлербах. Страница из записной тетради. Декабрь 1917
Судьба и репутация Эриха Федоровича Голлербаха (1895–1942), как при его жизни, так и после смерти, причудливы и парадоксальны.
Автор одной из лучших, самой знаменитой, элегантной и изящной книги о Царском Селе – «Город муз» – был царско-селом по рождению, но учился не в знаменитой гимназии, а в реальном училище. Кажется, он – единственный знаменитый царскосел, кто в ней не учился, но фамилия «Голлербах» устойчиво ассоциировалась именно с этим городом, даже когда он носил другое имя. Недаром его добрый приятель и земляк Всеволод Рождественский написал:
Для харит возвышенного брата
У меня особая хвала:
Он принес под купол Лениздата
Вкус и меру Детского села.
«Детское» можно с чистой исторической совестью заменить на «Царское».
Голлербаха никогда не запрещали, но долго замалчивали. Его долго замалчивали, но никогда не забывали. Его никогда не забывали, но помнили и изучали однобоко, в результате чего многие стороны его деятельности остаются если не забытыми, то не оцененными по достоинству.
Спросите: кто такой Эрих Голлербах? Вам без труда ответят. Историк искусства. Знаток русской графики – книжной иллюстрации, гравюры, экслибриса. Художественный критик и тонкий стилист. Музейный и издательский работник. Первый биограф Василия Розанова. Коллекционер. Глава Ленинградского общества библиофилов. Недурной рисовальщик. Мастер дружеских посланий, эпиграмм и стихотворных тостов, а также автор «заумных» философских эссе. Не слишком ли много для одного человека? Но поскольку ни в одной области Голлербаха не называют «великим» и редко в какой – «выдающимся», может быть, это всего лишь «прекрасный дилетант», талантливо коснувшийся до всего слегка? Помнить надо, а переиздавать вроде нечего – кроме великолепного «Города муз».
В блеске многообразных талантов или многообразных проявлений своего таланта Голлербах-поэт совершенно потерялся, несмотря на три посмертных книжки. В 1990 г. в Ленинграде репринтом (правда, неважного качества – некоторые страницы почти нечитаемы) переиздан его поэтический сборник 1930 г. «Портреты» тиражом 500 экземпляров против 100 оригинальных. В том же году в Москве репринтом (на сей раз отличного качества, но да не усмотрит здесь никто противопоставления двух столиц) переиздан «библиофильский дифирамб» того же 1930 г. «Диоскуры и книга» – тиражом 1000 экземпляров против 100 оригинальных. Наконец, в 1998 г. в Санкт-Петербурге тиражом 250 экз. вышел оригинальный сборник «Стихотворения и дифирамбы», составленный из произведений разных лет и жанров. Разве этого мало?
Земной поклон всем, кто потрудился над выпуском этих книг, но… их более чем недостаточно! Все три вышли «приложениями»: первая – к миниатюрной монографии О. С. Острой и Л. И. Юниверга «Эрих Федорович Голлербах как коллекционер и издатель», вторая – к каталогу выставки изданий и оригиналов графики «Общины св. Евгении» и Комитета популяризации художественных изданий, третья – к библиографии Голлербаха, составленной Н. М.