Вы понимаете, конечно, что обращение мое к Вам имеет в данном случае принципиальный характер: Д. Шестаков – казанец и вся его жизнь неразрывно связана с Казанским университетом: он его питомец и его профессор, и если кто-нибудь может почтить его память изданием стихотворного сборника, то только (или, во всяком случае, в первую очередь) Казанский университет.
Я прошу Вас рассмотреть это мое предложение. В случае, если Издательство примет решение выпустить сборник стихотворений и переводов Д. Шестакова, я прошу также сообщить мне условия, на которых я мог бы приступить к работе.
О себе сообщаю: кандидат филологических наук, научный сотрудник Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР, автор работ о Блоке и русской литературе конца XIX и начала XX веков. Из казанцев мое имя известно проф. Е. Г. Бушканцу.
С искренним уважением
Машинопись (копия), подпись – автограф (через копирку). По словам Долгополова, ответа на письмо он не получил.
Доклады из книги «Классовое творчество и диктатура пролетариата»
Обложка сборника «Классовое творчество и диктатура пролетариата» (1919)
Доклад т. Маккавейского
Моя формула: если это будет, это должно быть; если возникнет классовое (пролетарское) искусство и если оно будет диктатором искусств [176] (что не может означать ничего, кроме совпадения его с Искусством в целом), – то спорить с этим искусство не будет, ибо некому будет спорить (спорщики могут возникнуть лишь в лоне лже-искусства). Ясно, что обратный порядок условия следствия правомочен в той же мере. Всё существующее разумно, и всё разумное существует.
К вопросу об организованном содействии поступательному движению данной активности
Так, экономя время, я как специалист по методологии молодого искусствоведения позволяю себе формулировать интересующий нас de facto вопрос, единственный, который действительно мы призваны разрешить и в отношении коего все остальные, как поименованные, так и не поименованные запиской: каким должно быть искусство? каким оно будет? каким мы хотим его сделать? – периферийны, ибо в общем виде неразрешимы; мало того, будь они разрешимы и нами разрешены, приди мы к соглашению, что желательно, всё равно, оставаясь с одной стороны честны, а с другой – серьезны, мы не сумели бы идти к его разрешению, разумея существо разрешаемого. Дети знают, что искусство в его существе не может быть нормировано; максимум доступного – организация его свободы, или, что то же, устранение моментов, ее (скажем, доселе) стеснявших. Докажем, в какой мере разрешению такого подлинно и единственно нашего дела может помочь разрешение вопросов о нем периферийных, конкретно это выйдет, в каком смысле, очевидно, – бесплодное обсуждение их ему может и должно помешать. Этим самым мы уясним, что в нашей власти, а отсюда – в чем наш долг.
Приглашаю понять, что от дела не отклоняюсь ни на иоту; обращен, напротив, всем своим существом к максимуму тех из слагающих его элементов, какие в нем подлинно дельны.
Учтем прежде всего, что добрая воля, хотя и необходимая предпосылка всякой работы, но предпосылка недостаточная, ибо этическая, а не методологическая; всякая работа зиждется на своей особой логической достоверности a priori, и необходимое условие ее возможности не означает руководящего принципа ее качественности.
Отсюда мы, как отметил И. Г. Эренбург, много говорили и мало спорили [177], согласные в том, quasi главном, что на деле не главное, в отношении нашего дела – внешнее; в том, что мы все хотим процветания искусства, процветания, представляемого каждым из нас одинаково, ибо конкретно никак, и это логично, ибо как-нибудь определенно представлять себе содержание потенции к небывалому значит игнорировать его природу.
Итак, мы хотим одного и одинаково: процветания искусства. Я нарочито избегаю эпитетов – нового, пролетарского, утверждаю, однако, что, сидя здесь, мы хотим и имеем право хотеть именно лишь такового. Я не говорю нового, ибо это было бы плеоназмом: всякое возникновение в области искусства ново, поскольку оно искусство и поскольку оно – возникновение. Я не сказал пролетарского, ибо, согласно убеждению всех присутствующих, новым непролетарское искусство быть не может. Я говорю так смело потому, что разделять это убеждение, как это делаю и я, можно, очевидно, лишь в том смысле, что всё отныне в искусстве возникающее будет уже тем самым пролетарским, или de facto, если всё старое буржуазно, а всё буржуазное умерло, или de nomine, раз старое не умерло, умерло же лишь буржуазное, – отсюда всё неумершее не буржуазно и живо. Значит налицо воля к процветанию искусства, понимаемая как воля к гениальной продукции людей пролетариата. Прошу понять, что, как изначально, так в течение всей работы, только так, по происхождению художника, мы можем называть интересующее нас искусство пролетарским. Не потому мы называем пролетарским искусством художество рабочих, что иного смысла слову не подыщешь (хотя бы это было и верно), но потому, что нас такой смысл никак не способен оплодотворить. Ни помочь, ни помешать продукции буржуазной, буде она оказалась еще живой, мы не хотим и не можем, просто уже потому, что она нашей помощи не просит и нашей помехи не боится. Мыслимо ли особое пролетарское искусство вне искусства общеизвестного – вопрос открытый. Хотим же мы и можем как-то способствовать тем, кто в этом проблематически нуждается и, во всяком случае, кто этого не отвергает. Что выйдет из их дела, мы не знаем, что должно выйти, знать не смеем, наставлять в этом, внеучетном «что-то» не можем. Не знаем мы, что выйдет, ибо иначе мы сделали бы дело сами: потенция к новой сути в связи с обладанием всеми мыслимыми уменьями означает обладание всем. Мы же признаем себя старыми, их же небывалыми, неслыханными. Не знаем мы, что должно выйти, ибо учет долженствования предполагает определенное задание, а задание (и притом никак не определенное) отдано нами в их руки. Наставлять их в осуществлении неведомого мы можем поэтому, лишь как-то обезличив себя. Это очевидно. Нельзя коллективно толковать о формуле заведомо неразрешимой качественности индивидуального, о шансах на бытие того, что лишь характеризуется эпитетом желательной небывалости, о том, как каждый из нас представляет себе свою об этой небывалости мечту, о задаче нашей – это саботаж, о логике ее – преступление, об этике – преступление сугубое, quasi-барское хамство, навязывание своего, хотя бы коллективного, но dixi, хотя