Продлевать же до бесконечности ресурс уже развёрнутых на российской территории МБР с РГЧ ИН было невозможно: уже в начале XXI века нужно было решать вопрос о массовом снятии этих ракет с вооружения. Правда, Российская Федерация могла в принципе разработать новую мобильную МБР на базе РС-12М с тремя боеголовками или же создать унифицированную ракету с РГЧ ИН, которая могла бы выполнять функции МБР и БРПЛ – но в начале 1990-х годов не было ни сил, ни средств для быстрого решения этих сложнейших задач [40].
То, что РВСН России оказались вдруг отделены от тех производственных мощностей, где ковался советский ракетно-ядерный щит, государственной границей, было далеко не единственным вызовом стратегической стабильности, возникшим после распада СССР. Проблема советских стратегических ядерных вооружений, оказавшихся на территории Украины, Казахстана и Белоруссии после распада Советского Союза, не могла не тревожить не только американское, но и российское руководство.
На протяжении апреля – мая 1992 года шёл напряжённый диалог между Вашингтоном, Москвой, Минском, Киевом и Алма- Атой по вопросу о судьбах тех стратегических арсеналов, которые новые независимые государства унаследовали от исчезнувшего Советского Союза. При этом элиты новых независимых государств пытались выторговать у США и России и дополнительные гарантии в сфере безопасности, и экономические уступки. В данном вопросе, однако, Кремль и Белый дом были непоколебимы: только Российская Федерация должна, в качестве правопреемника Советского Союза, остаться единственной ядерной державой на постсоветском пространстве [41].
Объединённый американо-российский нажим на Белоруссию, Украину и Казахстан принёс свои плоды – 23 мая 1992 года США, РФ, Белоруссия, Казахстан и Украина подписали Протокол к Договору СНВ-1, в соответствии с которым (ст. 5) Республика Беларусь, Республика Казахстан и Украина должны были присоединиться в возможно кратчайшие сроки к Договору о нераспространении ядерного оружия в качестве государств- участников, не обладающих ядерным оружием. Тогда же лидеры Белоруссии, Казахстана и Украины взяли на себя обязательства ликвидировать все ядерные вооружения, находящиеся на территории их государств, в семилетний период. Это был большой успех: удалось избежать появления трёх новых ядерных государств, что само по себе имело бы труднопредсказуемые последствия для международной стабильности и безопасности [42].
Бесспорным свидетельством нового уровня доверия в российско-американских отношениях стало заключение трёхстороннего российско-американо-украинского соглашения (январь 1994 года) об обмене советских стратегических боезарядов, снимаемых со стратегических вооружений на Украине и транспортируемых в Россию, на российские тепловыделяющие сборки для украинских АЭС (эту сделку профинансировала американская сторона). Данная схема позволила вывести с территории Украины все стратегические боезаряды, оставшиеся там после распада СССР [43].
Сравнительно быстро, в июне 1992 года, Б. Н. Ельцину и Дж. Бушу-старшему удалось договориться между собой об основных параметрах будущего Договора СНВ-2: к 2003 году РФ и США должны сократить суммарное количество боезарядов каждой из сторон до уровня между 3000 и 3500 единицами (как определит для себя каждая из сторон); ликвидируют все МБР с РГЧ ИН; сократят число боезарядов на БРПЛ до уровня, не превышающего 1750 боезарядов (при этом, однако, баллистические ракеты на подводных лодках сохраняли разделяющуюся головную часть индивидуального наведения) [44]. Правда, в дальнейшем, вплоть до января 1993 года, стороны согласовывали его детали. Были проведены встречи между главами российского (А. В. Козырев) и американского (Дж. Бейкер и в дальнейшем Л. Иглбергер) внешнеполитических ведомств в Лондоне, Женеве, Нью-Йорке, Москве и Вашингтоне. С середины декабря 1992 года и вплоть до позднего вечера 1 января 1993 года российская и американская делегации, возглавляемые, соответственно, заместителем министра иностранных дел Г. Э. Мамедовым и заместителем государственного секретаря Ф. Визнером, вели интенсивные переговоры в Женеве, в ходе которых и был окончательно отшлифован текст соглашения [45].
В процессе переговоров наиболее серьёзные уступки была вынуждена сделать российская сторона, согласившись на ликвидацию важнейшего компонента своей стратегической триады – МБР с РГЧ ИН. Кроме того, положения Договора СНВ-2 предусматривали гораздо более существенный «возвратный потенциал» у американцев – в случае выхода из соглашения Вашингтон мог бы дополнительно развернуть на своих стратегических носителях, по подсчётам российских экспертов, от 3900 до 7400 боезарядов – против 1110 боеголовок, которые могла бы развернуть на ракетах РС-18 и РСМ-50 российская сторона [46].
Кремль был вынужден пойти на это, отдавая себе отчёт в том, что в сложившихся условиях не сможет поддерживать свои стратегические силы на уровне, закреплённом в Договоре СНВ-1 (6000 боеголовок), чтобы обеспечить паритет с американцами. В то же время, как указывалось в специальном исследовании российских военных аналитиков, посвящённом Договору СНВ-2, в случае претворения положений Договора в жизнь «теряют своё техническое обеспечение наиболее опасные концепции применения ядерного оружия, прежде всего концепции первого удара. Фактически Договор фиксирует такое соотношение сил, при котором сторона, наносящая первый ядерный удар по объектам стратегических сил противника, затрачивает на их поражение значительно большее число собственных боезарядов, чем способна уничтожить, и при этом оказывается неспособной снизить собственный ущерб от ответного удара до приемлемого уровня» [47].
Впрочем, как вскоре выяснилось, даже предусмотренный в Договоре СНВ-2 уровень в 3000–3500 боезарядов был непомерно велик для Российской Федерации; отсюда – идея о новых переговорах с Вашингтоном об ограничении стратегических вооружений до уровней, которые были бы ниже уровня СНВ-2. Выдвигая это предложение, российская сторона исходила из того, что в ходе российско-американского разоруженческого диалога необходимо решить следующие вопросы: заключение нового договора о сокращении стратегических вооружений, в рамках которого можно было бы отказаться от наиболее серьёзных недостатков Договора СНВ-2; определить основные параметры будущих тактических противоракетных систем, что позволило бы сохранить Договор по ПРО; и, наконец, решить проблему средств передового базирования, что было особенно важно в условиях возможного расширения НАТО на восток. Диалог этот приобрёл особое значение для Кремля после того, как выяснилось, что Договор СНВ-2 не имеет никаких шансов на ратификацию большинством Государственной Думы.
Свой интерес в продолжении диалога с Москвой по стратегическим вооружениям был и у администрации У. Клинтона. В Вашингтоне не могли не ощущать озабоченности из-за того, что Договор СНВ-2 прочно «завис» в российском парламенте – в условиях, когда российская сторона продолжала сохранять громадный военно-стратегический потенциал. Вот почему в новых исторических условиях, уже в постбиполярном мире, стороны были вынуждены не только сохранить режим контроля над стратегическими наступательными