В ходе российско-американской встречи в верхах в Хельсинки 20–21 марта 1997 года в формате рабочих групп, созданных по решению У. Клинтона и Б. Н. Ельцина, были обсуждены военно-политические вопросы, представляющие взаимный интерес: о дальнейших сокращениях стратегических вооружений, о противоракетной обороне, о средствах передового базирования. Координировали эту работу заместители глав внешнеполитических ведомств С. Тэлботт и Г. Э. Мамедов. В результате упорного торга сторонам удалось выйти на соглашения, отражавшие баланс интересов сторон [48].
В Совместном заявлении о параметрах будущих сокращений ядерных вооружений было сказано, что после вступления в силу Договора СНВ-2 Россия и Соединённые Штаты незамедлительно приступят к переговорам по соглашению СНВ-3, которое будет предусматривать установление к 31 декабря 2007 года для каждой из сторон пониженных суммарных уровней в 2000–2500 стратегических ядерных боезарядов.
Как говорилось в заявлении, «президенты достигли понимания о том, что предельный срок ликвидации стратегических носителей ядерного оружия по Договору СНВ-2 будет продлён до 31 декабря 2007 года» [49]. Согласие официального Вашингтона с продлением сроков сокращения ядерных вооружений должно было помочь убедить Госдуму РФ ратифицировать Договор, ибо одним из самых серьёзных возражений против Договора было указание на то, что Россия не сможет до указанной в тексте Договора даты, 1 января 2003 года, выйти на определённый Договором уровень – 3500 развёрнутых стратегических боеголовок.
Большое значение имела и содержавшаяся в вышеуказанном Совместном заявлении договорённость о том, что «в контексте переговоров по СНВ-3 их эксперты рассмотрят в качестве отдельных вопросов возможные меры, касающиеся ядерных крылатых ракет морского базирования большой дальности и тактических ядерных средств». Как успех российской дипломатии можно рассматривать то обстоятельство, что впервые официальный Вашингтон высказал принципиальное согласие обсуждать за столом переговоров не только стратегические наступательные вооружения, но и американские средства передового базирования, которые, будучи по своим техническим характеристикам тактическими ядерными вооружениями, являлись для России важнейшим стратегическим фактором, поскольку были способны достичь её территории.
Ведь в период холодной войны американские системы передового базирования были важнейшим элементом стратегии контрсилы, то есть достижения победы в ядерной войне против СССР. Вот почему американская сторона всегда упорно уклонялась от переговоров по тактическому ядерному оружию, в ходе которых неизбежно был бы поднят вопрос и об американских средствах передового базирования. Вашингтон шёл на сокращение своих тактических ядерных вооружений лишь в одностороннем порядке, как это произошло в сентябре 1991 года. В этом смысле трудно переоценить значение принятого в Хельсинки Совместного российско-американского заявления по европейской безопасности, в котором содержалась констатация того, что государства – члены Североатлантического альянса не имеют намерений, планов или причин для развёртывания ядерного оружия на территории новых членов НАТО, то есть вблизи российских границ, а также не предвидят необходимости делать это в будущем [50].
Что касается стратегической обороны, то попытки Москвы в начале 1992 года превратить режим контроля над стратегическими оборонительными вооружениями в своего рода оборонительный союз двух стран ни к чему не привели: совместную систему стратегической обороны создать не удалось. Официальный Вашингтон проигнорировал выдвинутое 29 января 1992 года предложение президента Б. Н. Ельцина «совместно разрабатывать, а затем создать и совместно эксплуатировать глобальную систему защиты вместо СОИ» [51].
Правда, в Совместном российско-американском заявлении от 15 июля 1992 года по глобальной системе защиты мирового сообщества говорилось, в частности, о разработке концепции «глобальной системы защиты в качестве части общей стратегии противодействия распространению баллистических ракет и оружия массового уничтожения». В соответствии с этим заявлением Москва и Вашингтон «согласились изучить на приоритетной основе:
– потенциал для обмена информацией в области раннего предупреждения о пусках баллистических ракет посредством создания центра раннего предупреждения;
– потенциал сотрудничества с участвующими государствами в разработке средств и технологий для обороны от баллистических ракет;
– вопрос о разработке юридической основы для сотрудничества, включая новые договоры и соглашения, и возможные изменения существующих соглашений, необходимые для реализации глобальной системы защиты» [52].
Это заявление, однако, так и осталось на бумаге: деятельность созданных тогда же российско-американских рабочих групп так ни к чему и не привела. Дело было в том, что в 1990-х годах у Москвы и Вашингтона не появилось такого могущественного общего врага, против которого нужно было бы создавать глобальную систему стратегической ПРО, а президент Дж. Буш-старший не чувствовал себя обязанным претворять в жизнь рейгановскую «Стратегическую оборонную инициативу» любой ценой.
После прихода к власти администрации У. Клинтона в глазах официального Вашингтона приоритетность создания систем стратегической ПРО снизилась ещё больше. В ходе неоднократных рабочих встреч С. Тэлботта с Г. Э. Мамедовым в формате учреждённой весной 1993 года Группы стратегической стабильности, имевших место в Москве, Вашингтоне, Нью-Йорке, Риме, Хельсинки, Осло и на Окинаве, стороны так и не договорились о том, каким же образом следует решать эту задачу. Российская сторона настаивала на том, что Договор по ПРО должен быть сохранён в неизменном виде, а российско-американское сотрудничество в сфере противоракетной обороны следует сосредоточить на создании тактических и, в крайнем случае, оперативно-тактических систем.
«Свою позицию русские основывали на худшем сценарии развития событий, в котором Соединённым Штатам отводилась роль ядерного агрессора или, по меньшей мере, ядерного шантажиста, – вспоминал об этих переговорах С. Тэлботт. – По их расчётам, США обладают достаточным наступательным потенциалом, чтобы вывести из строя 90 % российского стратегического арсенала с помощью своих ядерных сил и высокоточных обычных средств уничтожения. Красочную и убедительную демонстрацию таких средств русские наблюдали в Ираке, Югославии и в Афганистане. <…> Уцелевшие же 10 % сил русских – скажем, 100 боеголовок – будут соответствовать мощности НПО, которая собьёт их ещё на подлётах к цели» [53].
В ходе встречи в Хельсинки в марте 1997 года сторонам удалось наметить в общих чертах технические параметры разграничения между тактическими и стратегическими системами ПРО. Как указывалось в принятом тогда Совместном заявлении президентов РФ и США в отношении Договора по противоракетной обороне, элементами для договорённости по высокоскоростным системам нестратегической ПРО являются:
– скорость баллистической ракеты-мишени не будет превышать 5 км/сек;
– дальность полёта баллистической ракеты-мишени не будет превышать 3500 км;
– стороны не будут создавать, испытывать или развёртывать ракеты-перехватчики нестратегической ПРО космического базирования, а также компоненты, основанные на иных физических принципах, способные заменять такие ракеты.
Большое символическое значение имело также то место в Совместном заявлении, в котором, в частности, говорилось: «Как Россия, так и Соединённые Штаты привержены Договору по ПРО, являющемуся краеугольным камнем стратегической стабильности». Были решены и проблемы, связанные с правопреемством Договора после распада СССР [54].
Успех саммита в Хельсинки был бы, разумеется, невозможен, если бы обе стороны не были заинтересованы в сохранении стратегического баланса на