А вот как оценивал подходы американской стороны накануне Хельсинки Е. М. Примаков, сменивший в январе 1996 года А. В. Козырева на посту министра иностранных дел РФ: Вашингтон «заинтересован в продвижении процесса сокращения ядерных вооружений, иными словами, в проработке, связанной с будущим договором СНВ-3. А главные усилия по противоракетной обороне направлены на создание ПРО, способной <…> надёжно защитить американских солдат в случае региональной операции, подобной “Буре в пустыне”. По первому вопросу наши интересы очевидно стыковались, но оставалась проблема сбалансированности сокращений с учётом сохранения безопасности сторон и стабильности на глобальном уровне в целом. Что касается ПРО, то нам надлежало найти такое решение, которое не вело бы при создании нестратегической ПРО к образованию оружия для “звёздных войн”» [56].
При столь очевидной близости позиций достижение соглашения зависело лишь от дипломатического искусства собравшихся в столице Финляндии членов российской и американской делегаций – и Е. М. Примаков, Г. Э. Мамедов, М. Олбрайт и С. Тэлботт сумели продемонстрировать высокий уровень профессионализма.
Хельсинкские договорённости могли бы, при более благоприятных обстоятельствах, открыть путь для введения в действие Договора СНВ-2 – при одновременном сохранении Договора по ПРО. В соответствии с этими договорённостями 26 сентября 1997 года был подписан протокол к Договору СНВ-2, который предусматривал более продолжительные сроки – вплоть до 31 декабря 2007 года – сокращения их стратегических ядерных арсеналов до уровня в 3000–3500 единиц (в чём была, безусловно, заинтересована прежде всего российская сторона). В тот же день были приняты первое и второе согласованные заявления к Договору по ПРО, в соответствии с которыми РФ и США определяли следующие технические различия между стратегической и нестратегической ПРО:
a) скорость полёта ракеты-перехватчика на любом участке траектории её полёта не превышает 3 км/с;
b) скорость полёта баллистической ракеты-мишени на любом участке траектории её полёта не превышает 5 км/с; и
c) дальность полёта баллистической ракеты-мишени не превышает 3500 км [57].
Однако в 1998–1999 годах и Кремль, и Белый дом столкнулись с такими серьёзными внутриполитическими проблемами, которые не оставили ни Б. Н. Ельцину, ни У. Клинтону необходимых политических ресурсов для «продавливания» хельсинкских договорённостей через свои парламенты: ведь и продление сроков ликвидации ядерных вооружений до 2007 года, и решение проблемы разграничения между стратегической и нестратегической ПРО – всё это требовало одобрения со стороны законодательной ветви власти (причём в американском случае Сенат Конгресса США должен был одобрить поправки и дополнения к Договору по ПРО и к Договору СНВ-2 квалифицированным большинством голосов).
Между тем большинство в обеих палатах американского Конгресса принадлежало в то время политическим противникам У Клинтона – республиканцам. К концу 1990-х годов внешняя политика администрации в целом и её политика на российском направлении в частности стали объектом жёсткой критики на Капитолийском холме. С точки зрения многих консервативно настроенных представителей «Великой старой партии», Договор по ПРО выглядел как реликт холодной войны, мешающий Соединённым Штатам дать должный ответ новым вызовам и угрозам, в том числе и ракетной угрозе со стороны так называемых «государств-изгоев» (rogue states). В марте 1999 года Сенат абсолютным большинством голосов (97 «за», 3 «против») одобрил законопроект, который предписывал создание национальной противоракетной обороны США, и в августе того же года, столкнувшись с реальной угрозой преодоления Конгрессом президентского вето, У. Клинтон был вынужден подписать проект этого закона.
Намерения американской стороны развернуть национальную систему ПРО вызвали резкую негативную реакцию Москвы, где полагали, что реализация подобных замыслов может дестабилизировать стратегическую ситуацию. Особенно болезненно относились в России к намерениям американской стороны пересмотреть Договор по ПРО: ведь тем самым демонтировался бы режим контроля над стратегическими оборонительными вооружениями, что могло бы иметь непредсказуемые последствия и для других российско-американских договорённостей о ядерном сдерживании, которые принимались на протяжении многих десятков лет.
Тем не менее в Москве решили проявить гибкость в деле взаимодействия с Вашингтоном в области противоракетной обороны. Так, в интервью американской телекомпании «Эн-би-си» (NBC) 1 июня 2000 года президент РФ В. В. Путин сказал о возможности создания совместной российско-американской системы ПРО, предназначенной для отражения тех угроз, которые направлены против США, России и их европейских союзников, – при сохранении Договора по ПРО.
Эта взаимная заинтересованность в сотрудничестве в области нестратегической ПРО была закреплена в целом ряде договорённостей, заключённых в ходе российско-американских встреч в верхах в 2000 году. Так, «Меморандум о договорённости между РФ и США о создании совместного центра обмена данными от систем раннего предупреждения и уведомлениями о пусках ракет» от 4 июня 2000 года предусматривает создание российско-американского Центра обмена данными (ЦОД), который призван не только обеспечивать обмен информацией о пусках баллистических ракет и космических ракет-носителей, но и в перспективе создать условия для подготовки и обслуживания 41 единой базы данных по многостороннему режиму обмена уведомлениями о пусках ракет [58].
В свою очередь, «Американо-российская инициатива по сотрудничеству в обеспечении стратегической стабильности» от 6 сентября 2000 года предусматривала взаимодействие сторон в области тактической ПРО, в том числе совместные учения, совместное использование систем тактической ПРО и «совместную разработку концепций возможного сотрудничества в нестратегических системах ПРО» [59].
Платформа для диалога между Белым домом и Кремлём по данному вопросу имелась: в общих интересах было канализировать возросший интерес американского истеблишмента к противоракетной проблематике в нечто такое, что позволило бы сохранить Договор по ПРО – пусть и в изменённом виде. Особый интерес к сохранению Договора проявляла российская сторона. К концу 1990-х годов, столкнувшись с многочисленными проблемами в попытках реформировать экономику и вооружённые силы, российская элита всё больше склонялась к тому, что российский ядерный (в том числе и стратегический) арсенал – это единственная гарантия обеспечения национальной безопасности страны и поддержания её статуса великой державы.
Российская элита была вынуждена избавиться и от завышенных ожиданий о наступлении «конца истории» после краха биполярного мира. Действительно, радикальное сокращение стратегических боеголовок (в 2 раза по сравнению с максимальным уровнем конца 1980-х – начала 1990-х годов), дополненное к тому же ликвидацией советских и американских ракет средней и меньшей дальности, а также размещением большей части тактического ядерного оружия в местах централизованного хранения и частичной ликвидацией тактических боеголовок, не привели к прекращению конфликтов и гонки вооружений.
В условиях, когда радикальное