Однажды, в начале февраля, когда мороз стоял крепкий, Марфа зашла к Анфисе за яйцами и осталась на чай. Они сидели у печи: Анфиса разливала отвар из шиповника, а Марфа, грея руки о кружку, смотрела на девушку с доброй, материнской теплотой.
— Фисочка, — начала она мягко, — ты бы присмотрелась к Сереже-то. Парень хороший, надежный. Дом у него будет крепкий, руки не кривые, сердце доброе. И смотрит на тебя… ну, вся деревня видит.
Анфиса подняла глаза, улыбнулась тихо, но в этой улыбке не было ни согласия, ни отказа — просто благодарность за заботу. Она помешала ложечкой в кружке, глядя, как пар поднимается к потолку.
— Да, тетя Марфа, — ответила она спокойно. — Он и правда хороший.
И больше ничего не сказала. Марфа не стала настаивать — понимала, что сердцу не прикажешь. Погладила Анфису по руке, допила чай и ушла, оставив после себя запах свежего хлеба и тихую задумчивость.
Девушка осталась одна у окна. За стеклом лес стоял в холодном ожидании, а где-то в сарае Тихий ждал ее вечернего визита. Она думала о Сергее — да, он не плохой. Многие бы ухватились за такого жениха. Но в ее душе не было того трепета, той тяги, о которой мечталось в девичьих снах. Она не знала, придет ли когда-нибудь это чувство, и к кому. Пока же ей хватало ее мира — дома на краю деревни, леса за спиной, озера перед глазами и верного друга с ветвистыми рогами, который понимал ее без слов лучше, чем любой человек.
Глава 12
Анфиса сидела у окна в своем маленьком доме, когда сумерки уже опустились на Озерную, а печь тихо потрескивала, отбрасывая золотистые блики на бревенчатые стены. В руках у неё была кружка с остывшим отваром из шиповника, но она не пила — просто держала, грея ладони и глядя на снежный лес за стеклом. Мысли её, как всегда в такие тихие вечера, текли медленно, но глубоко, и сегодня они всё чаще возвращались к Сергею.
Он хороший. Правда хороший,— думала она, вспоминая, как сегодня утром он снова прошел мимо её дома, остановился у забора и, не глядя прямо, спросил, не нужно ли снега с крыльца смахнуть. Голос у него был низкий, спокойный, без лишней суеты.Не каждый парень так заботится. Не каждый будет молча оставлять дрова или помогать нести воду, не ожидая благодарности. В нём есть надёжность — как в старом дубе у озера: крепкий, не сломается под ветром, не уйдёт, если тяжело.
Она знала, что деревня уже давно всё решила за них. Женщины переглядывались, когда Сергей подходил к ней на посиделках. Марфа прямо сказала — по-доброму, как мать. Даже дети подшучивали. И Анфиса не могла не признать: Сергей был из тех, о ком мечтают многие девушки в округе. Высокий, сильный, с руками, которые умеют и ружьё держать, и дом чинить. Не пьёт лишнего, не болтает попусту, уважает старших. С ним не страшно было бы зимовать, рожать детей, строить жизнь.
Тогда почему же… ничего?— спрашивала она себя, и этот вопрос уже давно висел в её сердце, как нерастаявший снег на ветке.
Она закрыла глаза и попыталась представить: вот Сергей стоит перед ней, смотрит прямо, говорит те слова, которые пока только угадываются в его взглядах и поступках. «Анфиса, выходи за меня». Что она почувствует? Тепло в груди? Трепет? Радость, от которой дыхание перехватывает?
Нет. Ничего подобного.
Только спокойное, ровное уважение. Благодарность. Может быть, даже лёгкую нежность — как к брату или хорошему другу. Но не то, что должно быть. Не то, о чём шептались женщины у печи, вспоминая свою молодость: «А у меня, девки, сердце выпрыгнуть хотело, когда он впервые руку взял». Не то, о чём пели в старых песнях — про огонь в крови, про то, как мир сужается до одного взгляда.
Я не чувствую огня,— призналась она себе тихо, почти шёпотом, чтобы даже стены не услышали.И не чувствую, что он мог бы его разжечь.
Анфиса отставила кружку и подошла к печи, подбросила полено. Пламя вспыхнуло ярче, осветив её лицо — бледное, задумчивое, с глазами цвета лесного мха.
Она не знала, почему так. Может, потому что рано осталась одна — без матери, без отца, и научилась полагаться только на себя. Может, потому что лес и озеро стали ей ближе людей. Может, потому что в её сердце уже поселилось что-то другое — тихая, глубокая связь с миром вокруг, с Тихим в сарае, с шепотом ветра в соснах, с ощущением, что она часть чего-то большего, чем обычная деревенская жизнь.
Сергей хочет дом, семью, детей. Это правильно. Это естественно. Это то, чего ждут от меня все,— думала она.Но я… я не могу притвориться. Не могу выйти за него только потому, что он хороший, и мне будет спокойно. Это было бы несправедливо — и к нему, и ко мне.
Она не винила Сергея. Не злилась на деревню за перешёптывания. Просто в её душе не было места для того чувства, которое должно было бы там быть. Пока не было.
Может, оно никогда и не придёт,— мелькнула мысль, и от неё стало грустно, но не страшно.А может, придёт — но к другому. Или совсем в другом виде. Не как в песнях. Не как у всех.
Анфиса вернулась к окну. За стеклом лес стоял тёмный и молчаливый, но она знала — он живой. И где-то там, в сарае за домом, её ждал тот, кто понимал её без слов, кто смотрел на неё с настоящим теплом, кто спас её от волка и вернулся, когда она думала, что потеряла его навсегда.
Пока мне хватает этого,— подумала она, прижимая ладонь к холодному стеклу.Пока мне хватает себя, леса и Тихого. А Сергей… пусть найдёт ту, которая сможет полюбить его так, как он заслуживает. Всем сердцем. А не только уважением.
Она улыбнулась тихо — не грустно, не радостно, просто спокойно. Взяла тулуп, накинула на плечи и вышла в ночь — к сараю, к своему молчаливому другу с ветвистыми рогами, который никогда не требовал от неё того, чего она не могла дать.
Глава 13
Анфиса лежала на своей узкой кровати, укрытая