Он не человек,— думала она, и от этой мысли на губах появлялась лёгкая улыбка.Он даже не говорит. А я всё равно рассказываю ему всё.
Она вспоминала, как сегодня вечером сидела с ним в сарае дольше обычного. Лампа горела тускло, отбрасывая длинные тени на солому. Тихий лежал рядом, положив голову ей на колени — тяжёлую, тёплую, с запахом хвои и снега. Она гладила его по шее, по мягкой шерсти за ушами, и говорила — тихо, почти шёпотом, как будто боялась, что кто-то услышит. О матери. Об отце. О бабушке. О том, как в детстве боялась темноты, а теперь темнота стала её убежищем. О том, как иногда смотрит на звёзды и чувствует, что там, наверху, кто-то смотрит в ответ. О Сергее — да, и о нём тоже. О том, что не может заставить себя почувствовать то, чего нет.
И Тихий слушал. Не перебивал. Не советовал. Не смотрел с жалостью или ожиданием. Просто был. Его дыхание было ровным, глаза полузакрыты, но уши слегка подрагивали — он слышал каждое слово. И в этом молчаливом присутствии Анфиса находила то, чего не находила ни в одном человеческом разговоре: полное принятие.
Ты понимаешь меня лучше, чем я сама,— подумала она, переворачиваясь на бок и подтягивая одеяло к подбородку.Ты не ждёшь от меня ничего. Не хочешь, чтобы я была другой. Не хочешь, чтобы я вышла замуж, родила детей, стала как все. Ты просто… рядом.
Она вспомнила, как он вернулся той ночью — с кучей еды, которую никак не мог принести сам, и всё же принёс. Как встал между ней и волком, не рыча, не нападая, просто присутствием заставив хищника уйти. Как каждый раз, когда она входит в сарай, он поднимает голову и смотрит на неё так, будто весь день ждал именно этого момента.
Ты — чудо,— прошептала она в темноту.Не из сказок, не из песен. Настоящее. И ты мой.
В её груди было тепло — не жаркое, не бурное, а глубокое, спокойное, как озеро в безветрие. Она не знала, что будет весной. Выпустит ли она его обратно в лес? Пойдёт ли он сам? Останется ли? Но сейчас, в этой зимней ночи, ей не нужно было знать. Достаточно было того, что он есть. Что завтра она снова пойдёт в сарай, сядет рядом, положит голову ему на шею и расскажет что-то новое — о том, как сегодня видела смеющихся детей у озера, или как Марфа снова намекала на Сергея, или просто о том, как красиво падает снег.
Ты — мой самый близкий,— подумала Анфиса, закрывая глаза.Не потому, что должен. А потому, что хочешь. И потому, что я тоже хочу.
И с этой мыслью она уснула — спокойно, глубоко, как не спала уже очень давно. За окном лес шептал свои древние песни, а в сарае, под одеялами и соломой, Тихий дремал, зная, что утром она придёт. И этого было достаточно для них обоих.
Глава 14
Сергей сидел на чурбане во дворе своего дома, колол дрова в свете тусклой керосиновой лампы, висевшей на столбе. Морозный воздух щипал щёки, но работа грела, и он не спешил уходить в тепло. Топор падал ровно, с глухим стуком раскалывая полено за поленом, а мысли его — упрямые, как зимний лёд — всё время возвращались к одному и тому же: к Анфисе.
Красивая она,— думал он, останавливаясь, чтобы передохнуть, и глядя в сторону её дома на краю деревни. Там, за сугробами, едва виднелся слабый огонёк в окошке.Не яркая, как некоторые — не кричит, не смеётся громко, не вертит головой, чтобы все заметили. Тихая. Как озеро в безветрие. Но в глазах — глубина. Лесная такая, зелёная. Когда смотрит — будто прямо в душу заглядывает, и отвести взгляд трудно.
Он вспомнил, как в последний раз танцевали на посиделках у Марфы. Он взял её за руку — осторожно, чтобы не спугнуть, — и повёл в круг. Она шла легко, ступала точно, не ошибалась в шагах, хотя кадриль играли быструю. Платье синее, вышивка по подолу, коса толстая, тяжёлая, лежала на спине. Пахла от неё печным дымом, травами и чем-то ещё — свежим, как первый снег. Он тогда сказал тихо: «Ты сегодня красивая, Фиса», — и сам удивился, что голос дрогнул.
Она улыбнулась. Вежливо. Спасибо сказала. Но в глазах — ничего. Ни искры, ни тепла такого, какое бывает, когда девушка рада именно тебе.
Сергей вздохнул, воткнул топор в чурбан и сел прямо на снег, прислонившись спиной к поленнице. Небо было усыпано звёздами, холодное, ясное.
Я же всё делаю, как положено. Дрова оставляю — чтобы не мёрзла. Воду помогу донести — чтобы руки не застудила. На охоте — лучший кусок ей отдам. Не пристаю, не лезу с разговорами глупыми. Молчу, если она молчит. А она… принимает. Благодарит. Но не ближе становится. Не дальше тоже — но и не ближе.
Он знал, что деревня уже давно их «сватает». Марфа намекала матери, мать — ему. Старики одобрительно кивали: «Девка работящая, одна не пропадёт, а с тобой — тем более». И он сам понимал: Анфиса была бы хорошей женой. Спокойной, умной, хозяйственной. Дом бы вела крепко, детей растила бы с лаской, но и с твёрдостью. Не скандальная, не ленивая. И красивая — по-своему, по-лесному красивая.
Только вот… не смотрит она на меня так, как я на неё.
Сергей достал из кармана самокрутку, закурил, глядя, как дым поднимается к звёздам. Он не был из тех, кто гонится за чувствами из песен — знал, что в деревне многие живут без «огня», а по уважению, по привычке, по тому, что вместе легче зиму пережить. И живут хорошо. Долго. Дружно.
Но я хочу, чтобы она ко мне повернулась. Не из-за дров. Не из-за того, что я надёжный. А потому что ей самой захочется. Чтобы однажды посмотрела — и в глазах не просто благодарность, а то самое… что у меня внутри, когда вижу её у окна или на озере с ведром.
Он затушил самокрутку о снег,