От этой мысли у неё каждый раз сжималось сердце. Она не плакала — не позволяла себе, — но внутри всё холодело. Она представляла, как однажды откроет дверь сарая, а там будет пусто. Только смятая солома и запах его шерсти. И тишина.
«Я не держу тебя, — шептала она ему, прижимаясь щекой к его шее. — Ты дикий. Ты должен быть свободным. Я спасла тебя, чтобы ты жил, а не чтобы ты остался в сарае навсегда. Но… как же я буду без тебя?»
Тихий поднимал голову, смотрел на неё большими тёмными глазами и тихо фыркал, будто успокаивал. Иногда лизал ей руку — тёплым, шершавым языком, — и Анфиса улыбалась сквозь ком в горле.
Она замечала признаки. Он стал чаще подходить к двери, прислушиваться к звукам леса. Иногда вставал на задние ноги, упираясь передними в стену, и смотрел в маленькое окошко под потолком — туда, где виднелась опушка и бесконечный белый лес за ней. Однажды ночью она услышала, как он тихо бьёт копытом в дверь — не сильно, но настойчиво. Она выбежала в одном платке, открыла — и он вышел во двор, постоял под звёздами, вдохнул морозный воздух, потом сам вернулся в сарай и лёг на своё место.
«Ты пробуешь, — поняла она тогда. — Проверяешь, готов ли. И скоро решишься».
Днём она старалась не думать об этом. Занималась делами: ходила за водой, колола дрова, штопала одежду. Но каждый раз, возвращаясь в сарай, ловила себя на том, что задерживает дыхание до тех пор, пока не увидит его силуэт в полумраке.
«Весна придёт — и ты уйдёшь, — думала она, сидя рядом с ним в один из таких вечеров. За окном сарая мела лёгкая позёмка. — Я не стану запирать дверь. Не стану держать. Но знай: этот сарай, этот дом, эта деревня — всегда будут твоими. Если захочешь вернуться — хоть летом, хоть следующей зимой — дверь будет открыта. И я буду ждать».
Тихий положил голову ей на колени потяжелее, словно говоря: «Я слышу». И Анфиса закрыла глаза, чувствуя, как тёплое дыхание его касается её рук.
Она не знала, сколько ещё дней или недель у них осталось. Может, до первых капелей. Может, до первых грачей. Но каждый из этих дней она проживала полностью — с благодарностью и с тихой, глубокой тоской по тому, что ещё не ушло, но уже стоит на пороге.
Глава 17
Конец февраля в Озерной принес с собой странную тишину: снег лежал неподвижно, как замёрзшее одеяло, морозы не ослабевали, а дни казались застывшими во времени. Анфиса замечала, как лес выглядит уставшим — деревья стояли сгорбленными под снегом, а озеро, обычно потрескивающее в это время, молчало, словно в ожидании. Тихий в сарае стал ещё беспокойнее: он перестал есть с прежним аппетитом, чаще смотрел в маленькое окошко и иногда тихо стонал, как будто звал кого-то из глубины леса.
В тот вечер, когда луна взошла полная и ослепительно яркая, заливая снег голубым светом, Анфиса снова не могла уснуть. Мысли о Тихом не давали покоя — она чувствовала, что его уход близок, и это разрывало сердце. Она встала, накинула тулуп поверх ночной рубахи и вышла в сарай. Дверь открылась с лёгким скрипом, и внутри она увидела зрелище, от которого дыхание перехватило: Тихий стоял в центре, его рога искрились серебряным сиянием, словно покрытые инеем из другого мира. Воздух в сарае наполнился холодным, свежим ароматом — как после первой оттепели, с нотками талого снега и пробуждающейся земли. Олень повернул голову к ней, и в его глазах мелькнуло что-то вечное, древнее, как сама зима.
Вдруг девушка услышала голос — не в ушах, а прямо в голове, низкий и гулкий, как эхо в снежной пещере: "Анфиса... Я не просто олень. Я — зимний дух, хранитель равновесия времён. Мои рога — нити сезонов, сплетающие зиму с весной, холод с теплом. Я отвечаю за то, чтобы зима пришла в срок, укрыла землю снегом для отдыха и ушла, когда пора пробуждения".
Анфиса замерла, прижав руку к груди. Сердце колотилось, как пойманная птица. Она смотрела на Тихого, и мир вокруг казался нереальным. "Так ты... ещё и говорить умеешь? — прошептала она, голос дрожал от изумления. — Все эти недели... ты молчал, а теперь... заговорил"
Голос ответил мягче, но с ноткой уверенности: "Я молчал, чтобы не пугать тебя, Анфиса. Ты спасла меня, когда я был ранен — той стрелой, что несла древний яд. Этот яд — след старого нарушения: люди, забывшие уважение к природе, когда-то оскорбили духов времён, и теперь равновесие хрупко. В этом году яд сильно ослабил меня, и зима не может закончиться сама. Она тянется, держит лес в плену, не даёт весне прийти. Без помощи человека — чистого сердцем, связанного с землёй и водой, — я не смогу восстановить силы. Ты нужна мне, Анфиса. Только ты, с твоей добротой и связью с этим краем, можешь помочь. Если зима не уйдёт, тайга замёрзнет навсегда: озеро не оттает, лес не зазеленеет, деревня твоя пострадает от голода и холода".
Девушка опустилась на солому, ноги не держали. Она гладила Тихого по шее, чувствуя, как его шкура теплеет под пальцами. "Но как? — спросила она, голос крепче. — Что я могу сделать? Я простая девушка, не волшебница".
"Чтобы зима закончилась и пришла весна, нужно пройти три испытания, — ответил дух. — Три месяца зимы — три испытания, каждое очистит яд и вернёт равновесие. Первое: испытание декабря, месяца тьмы и доброты. Ты должна помочь тому, кто в беде, не ожидая награды, от чистого сердца — это разожжёт свет в холоде.
Второе: испытание января, месяца мудрости и ветров. В лесу ты встретишь лешего, стража равновесия, и решишь его загадку, чтобы он вернул мне утраченную частицу силы. Третье: испытание февраля, месяца жертвенности и доверия. Тебе нужно найти самое ценное, что у тебя есть — то, что греет душу сильнее всего, — и добровольно оставить это в лесу на старом пне у опушки, как дар природе, не жалея и не возвращаясь за ним. Только тот, кто