Девушке стало невыносимо жаль его. Она вспомнила, как в детстве отец учил ее уважать лесных жителей: "Они наши братья, Фиса, без них лес пуст". Этот олень напомнил ей о тех, кого она видела на опушке — грациозных, свободных, пасущихся семьями. А теперь он лежал здесь, раненый, вероятно, браконьером из дальних мест, потому что в Озерной охотились только по необходимости и никогда не оставляли подранков. Сердце сжалось от жалости: если оставить его, он умрет от холода, голода или волков, которые учуют кровь. Анфиса подошла ближе, медленно, протягивая руку. Олень дернулся, но сил встать у него не было — нога подогнута, а бок дрожал от боли. "Тише, маленький, тише", — прошептала она, как успокаивала кур в сарае. Она не сказала никому в деревне — боялась, что мужчины добьют его из милосердия или заберут на мясо, а женщины посоветуют не связываться с диким зверем. Это было ее решение, импульсивное, но искреннее.
Но как взять его с собой? Олень весил не меньше центнера — для хрупкой девушки это было почти невозможно. Анфиса подумала: дом недалеко, всего полверсты, но тащить по снегу... Она огляделась и вспомнила о старых санях отца, которые стояли в сарае у опушки — он использовал их для дров. Бегом вернулась домой, взяла сани — простые, деревянные, с веревками для упряжи, — и вернулась к оленю. Он все еще лежал, слабея. С трудом, используя веревку как петлю, она обвязала его под передними ногами, стараясь не задеть рану. Олень стонал, но не сопротивлялся — словно сдался судьбе. Она накинула на него свой тулуп для тепла, а потом, упершись ногами в снег, потянула сани. Это было тяжело: снег цеплялся, сани скользили, а ее руки горели от натуги. Она останавливалась каждые несколько метров, чтобы отдышаться, шепча оленю слова утешения: "Потерпи, родной, скоро будем дома". Лес помогал — тропа была ровной, без корней, и ветер стих. Через час, вся в поту под одеждой, она дотащила сани до сарая за домом. Там было темно и тепло от соломы, где зимовали куры. Она завела оленя внутрь, развязала веревку и закрыла дверь на засов, чтобы никто не увидел.
Уход за оленем стал ее тайной жизнью. Сарай был небольшим, но уютным: стены из бревен, пол устлан соломой, а в углу — старый хлев для коровы, которую отец держал когда-то. Анфиса устроила оленю лежанку из свежей соломы и старых одеял, чтобы он не лежал на холодном полу. Первое, что она сделала, — осмотрела рану. Стрела вошла неглубоко, в бок, не задев важные органы, но наконечник застрял. С дрожащими руками, вспоминая уроки бабушки по траволечению, она зажгла фонарь и осторожно вытащила стрелу — олень вздрогнул, но не закричал, только зажмурился. Кровь хлынула, и Анфиса быстро прижала чистую тряпку, смоченную в отваре из коры ивы — натуральным обезболивающем и антисептике. Она промыла рану теплой водой, чтобы очистить от грязи, и наложила повязку из мха и паутины — бабушка учила, что паутина останавливает кровь и борется с инфекцией. Поверх — чистая ткань, перевязанная веревкой. Каждый день она меняла повязку: утром и вечером снимала старую, осматривала рану на предмет гноя (к счастью, его не было — лесные травы помогали), промывала отваром из ромашки и зверобоя для заживления, и накладывала свежую. Олень сначала шипел от боли, но со временем привык, и его глаза смягчались при виде Анфисы.
Кормить его было непросто — олень был травоядным, а зимой еды в лесу мало. Анфиса собирала ветки ивы и березы с опушки — молодые побеги, которые олень мог грызть, — и приносила ему в сарай. Она резала их ножом на мелкие кусочки, чтобы ему было легче жевать, лежа. Из своих запасов давала сено, заготовленное для кур, и овес — смешивала с сушеными яблоками и морковью из погреба для вкуса. Утром она приходила с ведром теплой воды — олень пил жадно, облизывая губы. Чтобы он не голодал, она варила кашу из овса и картошки, размягчая ее в теплой воде, и кормила с рук, как ребенка. Олень сначала отворачивался, но голод взял верх, и он ел, доверчиво тыкаясь мордой в ее ладонь. Поить было проще: она ставила большое корыто с водой, подогретой на печи, и меняла ее дважды в день, чтобы не замерзала.
Держать в тепле — это была главная забота. Сарай был защищен от ветра, но мороз проникал сквозь щели. Анфиса утеплила стены соломой и старыми шкурами, а над лежанкой повесила фонарь для света и тепла. Ночи она проводила в доме, но перед сном заходила в сарай, подбрасывала дров в маленькую буржуйку, которую отец оставил там для теленка в свое время. Огонь горел тихо, распространяя тепло, и олень дремал, свернувшись. Она накрывала его своим тулупом и старыми одеялами, гладя по шее: "Спи, красавец, завтра лучше будет". Забота о ране требовала терпения: Анфиса следила за признаками инфекции — если бок горячий, она прикладывала холодный снег в тряпке для снятия жара; если сухо — мазала медом для увлажнения и антибактериального эффекта. Она разговаривала с ним часами, рассказывая о деревне, о озере, о своих мечтах — и олень слушал, моргая длинными ресницами.
Дни шли, и олень креп. Рана затягивалась коркой, он начал вставать, хромая на трех ногах, и даже пробовал ходить по сараю. Девушка радовалась, как мать ребенку, но тайна тяготила — она боялась, что соседи услышат шум или учуют запах. Но лес хранил ее секрет, а олень стал ей другом — в его глазах она видела благодарность. Когда весна придет, она выпустит его, но пока он был ее подопечным, символом того, что даже в суровой зиме есть место для милосердия.
Глава 7
Прошли недели с того дня, как Анфиса нашла раненого оленя в лесу, и за это время он стал для нее не просто подопечным, а настоящим другом — молчаливым, но понимающим, как будто сама природа послала его, чтобы заполнить пустоту в ее сердце. Поначалу это была жалость: вид страдающего животного разрывал душу, и она действовала импульсивно, спасая его от верной смерти. Но день за днем, ухаживая за ним в тайне от всех, Анфиса почувствовала, как между ними возникает связь, глубокая и искренняя. Олень, которого