Я киваю, но ком в горле мешает сделать даже глоток. Сашка садится напротив, его глаза теперь не подростковое безразличие. В них глубокая, недетская тревога. Он отодвигает тарелку и наливает мне свежего чая, точно зная, как я люблю. Не слишком крепкий, с лимоном.
— Я всё понимаю, — говорит он вдруг, и в его голосе такая твёрдость, что я поднимаю на него глаза. — Я не ребёнок. Я вижу, как тебе больно.
Мои пальцы непроизвольно сжимают чашку.
— Сашенька, я...
К нам врывается Кира, её звонкий голос наполняет кухню жизнью.
— Мамочка, смотри, я сама заплела косички!
Она крутится передо мной, и я автоматически проверяю ее лоб. Прохладный, щёки розовые. Косички все растрепанные в разные стороны, лохматые, да и совсем не похожие на косички, но это ее маленькое достижение.
— Одевайся давай, малявка, а то я уйду без тебя, — тут же улыбается Саша, не позволяя сестре видеть настоящие эмоции, которые царят в нашей квартире.
— А мама?
— Мама отдохнет. Видишь, как она устала?
— Хорошо, — Кира быстро убегает в свою комнату, а Саша смотрит на меня с такой заботой, что слезы подступают к глазам.
— Пожалуйста, мам. Хотя бы попробуй поспать.
Я киваю, не доверяя своему голосу. Когда дверь закрывается за ними, я подхожу к окну. Вижу, как Сашка осторожно ведёт Киру за руку, наклоняется, чтобы застегнуть ей кофту. Его движения такие бережные, такие... отцовские.
Опускаюсь на стул, покручивая в руках кружку с давно остывшим чаем, когда раздаётся звук ключа в замке. Всё во мне сжимается.
— Что-то забыли? — выглядываю в прихожую.
Максим. Он снимает обувь и ставит ее аккуратно на полку.
— Привет, — бросает он в пространство, даже не глядя в мою сторону. Его голос ровный, будто он вернулся с обычного рабочего дня.
Я стою, впиваясь ногтями в ладони, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Его запах… тот самый, за который я когда-то любила его, теперь вызывает тошноту.
Он проходит мимо, направляясь в спальню. Я следую за ним, мои ноги будто сами несут меня, хотя разум кричит остановиться.
Он садится на край кровати, снимает часы. Те же плавные движения, что и всегда. Как будто ничего не случилось. Как будто не существует того двухлетнего мальчика. Как будто не разорвана наша семья.
— Что на этот раз? Хочешь в очередной раз поругаться? Или будешь отчитывать, что не ночевал дома? — в его голосе раздражение, словно это я виновата во всем, что творится в нашей жизни.
— Ты ничего не собираешься сказать? — мой голос звучит хрипло, будто это говорю не я.
Он медленно поднимает глаза. В них нет ни раскаяния, ни даже досады. Только усталость. Та самая, которую я видела каждый раз, когда просила его помочь с детьми.
— Что именно ты хочешь услышать? — его голос ровный, почти скучающий.
Тишина. Что я хочу услышать? Да и хочу ли вообще?
Я ждала от него криков. Оправданий. Слов, что все не так, как кажется или… хоть что-то, чтобы оправдать его поведение, но вместо этого ледяное безразличие, от которого по коже бегут мурашки.
За окном раздаётся смех Киры. Я выглядываю в окно и вижу, как Сашка осторожно качает её на качелях, постоянно подстраховывая. Его лицо сосредоточено, брови сдвинуты. Точь-в-точь как у отца, когда тот работал над важным проектом.
И вдруг понимаю — мужчина в этом доме уже есть. И это не тот, кто сидит передо мной с пустым взглядом. Это мой сын, который за одну ночь стал взрослее, чем его отец за все эти годы.
Глава 8
Кристина
Я стою посреди нашей спальни, и кажется, будто стены сжимаются вокруг меня. Воздух густой от его одеколона. Того самого, который когда-то заставлял мое сердце биться чаще. Теперь этот запах вызывает тошноту.
— Расскажешь, когда это началось?
Мои слова повисают в тишине. Максим откидывается на спинку кровати у окна, его пальцы лениво барабанят по тумбочке. Солнечный свет падает на его лицо, и я вижу каждую морщинку, каждую знакомую черточку и не узнаю этого человека напротив. Или я все это время видела в нем того, кем он никогда не был?
— Какая разница, Кристин? Что тебе даст эта информация? Дышать легче станет или что? — его голос ровный, будто мы обсуждаем не его измену, а счет за электричество, который в этом месяце увеличился на пару сотен.
Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Острая боль помогает не разрыдаться.
— Для меня есть разница, Максим. Я хочу знать, сколько лет ты лгал, глядя мне в глаза. Когда именно наш дом стал для тебя просто... местом, где можно переночевать. Когда твои дети стали для тебя обузой?
Он вздыхает, потирает переносицу. Это жест раздражения, и он мне слишком хорошо знаком.
— Ты живешь своей жизнью. Я — своей. Что не так? Что изменилось от того, что ты узнала, что у меня есть вторая семья? Небо рухнуло или что?
В груди что-то обрывается. Надламывается. Это мои некогда теплые чувства к любимому мужчине трещат по швам, оставляя на своем месте лишь пустоту.
— Что не так? Что изменилось? — мой голос звучит хрипло. — У тебя есть ребенок. Ему больше двух лет. Ты скрывал это. Врал мне каждый день, целовал меня на ночь, делая вид… делая вид, что ничего не произошло, а сам мотался на две семьи и теперь хочешь, чтобы я закрыла на это глаза?
— А ты что, святая? Вечно выглядишь, как загнанная лошадь, — он внезапно вскакивает, и его тень накрывает меня. — Когда ты в последний раз интересовалась мной? Не детьми, не счетами, не этим проклятым домом, а мной? Или может мне еще напомнить, за чей счет ты живешь?
Меня будто бьют по лицу.
— Твои дети болеют! — вырывается у меня. — Саша постоянно с аллергией, Кира с температурой. Ты палец об палец не ударил, чтобы снять с меня хоть каплю этой ответственности. Ни разу не помог с ними. Ни разу не отвез их в больницу. А по поводу работы… ты сам говорил, чтобы я сидела дома! Ты… сам настаивал на том, чтобы я не выходила на полный день, чтобы