Но странно, тогда все же чему-то верили, хотя бы потому, что у верований был стаж, почти целый век молились все одной и той же идее. А вот теперь как-то ни во что не верится. Не поспеваешь поверить, видимо. Демократия — это не вера, когда факты ее каждый день опровергают. Факты себялюбия, корысти, равнодушия к людям. Власть народа, дабы быть равнодушным к нуждам народа? Какая-то муть! Но жить было занятно, весело, да, да, рисково, но очень, если выбился в люди, очень даже хорошо. Он и жил хорошо. Но страшилась душа, устрашалась частенько. Вот как сегодня, когда сон какой-то скверный погрозил, когда и явь началась с тревожного звонка друга: «Давай сбежимся на нашем скверике». А Иван был не паникер, богатством был защищен.
И вот он здесь, примчался загодя. Успел даже в собор заглянуть. О чем-то успел даже подумать, как-то пошире, построже к самому себе. Обязывали эти стены, эти лики святых, эти краснорукие монашки, мывшие пол храма, склоняясь, как в молитве. Они и молились, они — верили и свято и стойко. Не попы, а вот такие…
Он, цековский паренек, раньше в Бога почти не веривший, а все же крестившийся на купола с крестами, он еще недавно в какие-то еще и идеи верил. Было, было. Это теперь все твердят, что тогда ничему не верили из того, чему поклонялись. Невозможно было бы так жить десятилетиями, поклоняясь, но не веря. В том-то и дело, что верили, или хотя бы отпускали себя в нерассуждение, в нечто смутное, но все же сродни вере. Обманывались до уровня веры, до высоты веры. И вдруг — об землю башкой. И что теперь в России? Чьи молитвы затверживать? Вот объявили конкурс на идею для России. Премию установили для победителя на конкурсе. Забыли, что уже был один идееносец? Его имя хотите знать? Извольте: ИИСУС ХРИСТОС.
А ныне в идеестроители подались явные карьероделатели. Не сокрыть помыслов, какие бы красивые фразы не выставлялись на продажу. Мне! Для меня! Им, этим якобы демократам, религии, как идеи, для России мало. Владыка небесный — далеко. Да он и взыскивает, а не одаривает. Разве что в загробной жизни какие-то открываются возможности. А нужны возможности в жизни земной, нужно благоденствие не небесное, а земное. Им и надобен Владыка земной, одаривающий за службу и дружбу. Им — кому это? Он и сам среди них.
Друг — банкир был сильным человеком, умным, не без усмешливости, не без прищура на все. Но это и свойство умного человека. Он пошел с победителями, не очень-то заблуждаясь, какой пробы эти победители. Среди них, впрочем, были и люди, которые, хотя бы в начале пути, были не без достоинств. Не без достоинств изначально был и Сам. Воля была, напор был, кидался смело. Но — куда, зачем?
Иван Егоров особенно вперед не пер, умен был, знал, что не следует уж очень выставляться, — это от природы догадка, от отца с матерью, надо думать. Достойно держался, не угодничал, но и не заносился. Президент уважал его. Может, и за то, что Иван Егоров не суетился в стане подхалимов. Жаль только, что все больше подхалимов скапливалось вокруг Президента. И он стал терять, как корабль, плавучесть. Эта мелкота притронная — ведь это сила, да еще какая. Ракушки, слизняки — мастера присасываться, но пагубно мешающие ходу корабля. А сам-то ты кто? Какого роду-племени в чиновном рое? Про себя вдруг зорко подумалось, и устыдился вдруг. И страшно, и стыдно. Беда!
Устыдился, потому что в храм вступил? Никогда он не знал такой о себе зоркости. Как если бы со стороны пристально вгляделся. Место зоркое тут. В широком поле… На берегу большой реки… В море открытом… И вот в храме… Взыскующие места. Наипростейший, наитруднейший вопрос к себе здесь обратил: «так ли живешь?» Спросить-то можно, но ответить, не солгав, не ушмыгнув, труднее трудного.
Он пошел было из храма, время подошло к мигу тому, когда в просвете дерев мелькнет статная фигура сильного его друга. Загадал: если прямо будет стан держать, то и не все еще худо.
Пошел из храма, заспешил. Но напоследок с порога оглянулся на далекий алтарь, начал креститься неуверенной рукой. И — что это?! — узрел своего друга. Там, в глубине храма, у самого алтаря. Служба кончилась, в храме никого не было, да и не пустили бы, если кто захотел бы проникнуть в его глубину. Полы мыли и там. А его, эту одиноко маячившую фигуру, пустили. И его, друга своего, крупного банкира, властного из властных, в спину узнанного, по плечам сильным, по очерку крупной головы узнанного, он узрел стоящим на коленях. Его друг, этот человек-победитель, всегда глумившийся над «свежеверами», слабаками по сути, — его друг неверующий молился… Молился, Господи, помилуй! Трудно, неумело гнулась спина, углом острым согнулась неумелая рука, крестясь. К полу, стукаясь, падала голова, вздымалась и снова падала, ронялась. Так молятся, так только и молятся во