Уперлись братья. Но их стали пытать. Еще немного, и жизни бы лишили. Не они отдадут, в Москве отдадут — в обмен на заложников, в обмен на мальчика и женщину.
Искали братья свой клад, разбогатеть мечтали сказочно. Не вышло. И не могло выйти. Не своим делом занялись на земле потомственные рыбаки. Как оказалось, не людским делом. Как оказалось, не шельфы нашли, а отмель сыскали в жизни.
Господи, как все может мигом переиначиться под сводами Твоих небес.
Вот вышли из дома-крепости люди, которых в толпе хорошо знали. Два брата вышли, и один почти висел на плече у другого, который тоже был истерзан. Избили, истерзали. За что? Вышла женщина и ее сын с ней вышел. Они были целы, к счастью целы. Но окунули их в страх, в отчаяние. Навсегда запомнит мальчик подвал зловонный. Спасибо, что запомнит он и сад, где цвели розы, где жил фонтан. Вон он, этот сад, в ворота проглядывает. Запомнит мальчик сад этот. Может, и вправду, станет художником, ибо учит красота, но доучивает страдание.
Господи, как все мигом переменилось тут!
Нарядный офицер сразу понял, что версия с девушками не прошла, что надо менять эту версию предательства на некое усердие во имя Закона. Менять, если еще не поздно. Засуетился нарядный офицер, раскричался в командах.
И вот уже ринулась милицейская моторная лодка, повизгивая сиреной, к иностранному катеру, вот уже сведены были в лодку в наручниках некие боевики, нарушители границы. Их сопровождал вместе с полицейскими, твердо держа в руке пистолет, кудряво-седой человек, в совсем бедной одежде, чуть ли не бродяга. А пистолет в руке смело держал. Вел себя смело, даже как-то начальственно себя вел.
Сбежавшиеся к дому, — а толпа росла, — старались не упустить ни слова, ни жеста. Изумлялись и радовались.
Седой с пистолетом, сойдя на берег, поднявшись по ступеням на площадку перед домом, сказал громко толпе по-туркменски важные слова. Он перевел потом эти слова на русский:
— Налет был. Хотели выкрасть народные богатства! А про девушек все придумали!
Толпа поверила оборванцу с пистолетом в опущенной руке. Седым был этот оборванец, седых следовало уважать. Молодец старик! Большой человек, наверное!
Нарядный офицер полиции так и понял, что седой, с круглым смешливым лицом, владевший мощным табельным пистолетом, был на самом-то деле большим начальником, мог распоряжаться. Понял офицер, понятливым был. Честным он не был, но понятливым был. Версия, когда служил установлениям шариата, не удалась. Начиналась версия службы Закону.
Тимур, переговорив о чем-то коротко с братом, пошел, ладонью касаясь стен, в дом. Вскоре вернулся. Все ждали его возвращения, напряглись, за каждым шагом следили, когда уходил, когда вернулся, — почуяли важность решения.
Трудно Тимуру было идти, он вернулся, нагруженный большими папками. Пять папок-самоделок нес. Избитый, из последних сил нес.
Степан и Ангелина подбежали, подхватили его под локти. Им он папки не отдал. Остановился, стал ждать, когда подойдет брат. Тот и совсем едва двигался. Но — подошел, встал рядом. У него тряслись плечи.
— Меред, иди сюда! — позвал Тимур седоголового.
Седой, картинно засунув пистолет за рваный пояс, подошел. Медленно шел, важно ступал, торжественно. Умный человек, он угадал значительность момента.
— Майор, прошу тебя… — Тимур громко произносил слова, его все услышали. В толпе услышали.
Нарядный офицер полиции и его подчиненные замерли, оробев вдруг.
Тимур качнулся навстречу седому, шагнул, кривясь от боли, на самого себя кривясь, да, вот так вот, на самого себя кривясь. Качнулся, вручая папки Мереду. Одну за другой, одну за другой, папку за папкой. Меред принимал их, папку за папкой, прижимал к груди.
— Меред, мы дарим их, — сказал Тимур. — Прошу тебя, отдай эти папки Ниязову…
Меред вытянулся, поднял в ладонях папки, поклялся:
— Передам! Клянусь Аллахом!
К Мереду подошел Степан Седых, руки положил ему на плечи, взглянул в лицо.
— Узнаю тебя. — сказал. — Не помню где, но помню, что были вместе.
Папки мешали Мереду. Он все же исхитрился обнять Степана, шепнул ему:
— Братья мы, братья…
Замерли в обнимку с папками. Все смотрели на них. Солнце светило утреннее, правдивое.
— Скажи своему падишаху… — Степан тоже перешел на шепот. — Нельзя так… иностранный военный катер подплывает к самому берегу… Это налет, скажи…
— Попробую, — кивнул Меред. — Нет, если честно, промолчу. Падишахи не любят колючие вести.
— Заранее оробел?
— Я маленький человек. А вот ты, полковник, сходи к своему падишаху в Кремль и скажу ему, что прозевал он Каспий. О, падишах, скажи, выкрали у тебя из табуна морского и Каспийское море! О, зола на наши головы! Сходишь? Пустят?
— Если честно, не пустят.
Степан усмехнулся. Меред усмехнулся.
Так и стояли, обнявшись, папки драгоценные затиснув между собой. В этих папках жила тайна их моря. Не русского, не исламского, а их моря — Мереда и Степана.
Где ты, оператор, ну, где ты, чтобы снять это кино из жизни? Занятнейшей нашей жизни. Причудливой. Грозной.
А все же, все же, — через разбитые ворота виднелись розы, ломко вскидывал живую струю фонтан. И море было рядом, и небо неподалеку. Их море, их небо, — Мереда и Степана.
