Не задели пули, ворвались в дом, в просторную комнату, где был очаг.
Да, очаг тут был, длинный стол обеденный был для большой семьи. Ковры старинные тускло-ярко светились, исчерченные лучами солнца, поникшими через ставни. Это была мирная комната, место сбора семьи, место трапез и праздников. Древние камни были опорами ее стен, могучие, потемневшие балки крепили высокий потолок. Такие комнаты-залы возводились в былые времена, когда дом все же мог быть крепостью для семьи. Такие дома в исторических показывали фильмах.
А сейчас… А здесь сейчас… Нет, тут не кино снималось, тут обосновалась отвратительная наша действительность.
Сразу по глазам ударила эта действительность, этот детективный эпизод из жизни.
К решетке одного окна был прикован наручниками Тимур. К решетке другого окна был прикован наручниками Чары. Избитые, в истерзанной одежде.
На обширном семейном столе громоздились бутылки, грудились тарелки с недоеденным. Вся мебель тут была перевернута, изломана. Не сразу дались братья.
Трое в камуфляже, с автоматами, которые они едва удерживали от пальбы, ворвались, вметнув в эту комнату ярость и неумолимость. Еще миг, еще частица мига…
Двое рослых мужчин, в спортивное и дорогое во что-то одетых, мигом оценили, кожей почувствовали эту ярость. Мужчины были молоды, сила в них чувствовалась, но они были не бойцами. Им жить хотелось, этим, уже жирным, с пальцами в кольцах, с золотыми цепочками на шеях. Стрельнуть кому-то в спину, — это они могли. Избивать, пытать, прикованных наручниками к решеткам, — и это они могли и умели. Этим тут и занимались. Но когда перед ними возникли люди ярости, слившиеся со своими автоматами, они мигом струсили. Жить, жить очень им хотелось. А в комнату ворвалась ярость, могущая убить.
— Руки за голову! — крикнул Георгий, приплясывая от ярости.
— Не стреляй! — крикнул ему Степан. — Они нам живые нужны! Где женщина и мальчик!? Отвечайте! — Он пальнул в пол, кроша плиты, изранивая ковры. Рядом легли пули с ногами тех, кто столь послушно, с такой готовностью вскинул руки.
Жить им хотелось, очень хотелось им жить.
— Они в подвале, в подвале! — заорал один. — Целы и невредимы! Клянусь Аллахом! — Хорошо знал русский, наверняка учился раньше где-то в России. В той России, в которую не просто было вторгнуться от чужих берегов на военном катере.
— Ваш катер нами захвачен! — сказал Дмитрий. — Учтите, захвачен!
— Мы маленькие люди, нам приказали! — крикнул второй.
— Отмыкай наручники! — направил на него автомат Георгий, прижмуриваясь от бешенства.
Сдернуты были мигом с рук Тимура и Чары наручники. Братья были так избиты, что не могли держаться на ногах, сползли к полу. Их стали отпаивать. Воды на столе не было, стали отпаивать шампанским. Георгий и сам глотнул, иссох весь. Шарахались от его глаз гады с поднятыми руками.
— Степан, как узнал?… Молодец… Поспел… — Тимур все же сумел подняться, шатаясь пошел к Степану, обнял, повисая. — Пойдем к ним.
— Этих в наручники! — приказал Степан. — Туда же, к решеткам! Пошли, Тимур! Веди! Не тронули их?! Правду говори!
— Сперва занялись нами. Их было человек пять. Подкрались… Огонь с катера… Пригрозили, что убьют Ангелину и Колю…
— Веди!
Степан почти понес Тимура. Но Тимур все же сам ступал, кривясь от боли. Сам, сам ступал. Чары лежал на ковре.
А Георгий и Дмитрий зло взялись за дело, приковали обвислых, наподдавая им, к решеткам. Крепкие были решетки, даже с сигнализацией. В былые времена до таких решеток не умели додуматься, ставнями обходились в обычных домах. Ставни раздернули. В комнату ворвалось солнце. Снимай, оператор! Отличное боковое солнце к тебе подоспело. Могучие стены, балки могучие, ковры старинные… Снимай, оператор, отличный будет кадр! Из жизни, между прочим.
Этот дом был врублен в скалу. В скале, куда вели крутые ступени, был погреб. Рыбацкий погреб. Обычный для таких у моря рыбацких домов. Кованная дверь в погреб была на засове и была еще подперта бревном.
Степан Седых свалился по мокрым ступеням к этой двери, оставив позади Тимура. Долой бревно! Долой засов! Степан распахнул тяжкую дверь.
Там, в подвале-погребе, тускло горела под потолком лампочка. Там, в этом погребе, где стояли бочки, где висели на крючьях сохлые тела рыб, где с порога сразу стало нечем дышать, — вот там, в самом дальнем углу, Степан углядел сына, жену, своего друга Икара. Тот лежал на каменном полу, лишь приподнял голову. А сын — вот оно счастье! — кинулся к отцу, крича, плача. Живой, живой он был! И Ангелина, поднялась, пошла к нему — вот оно счастье! Живая, живая! Икар, друг, хоть и с трудом, тоже стал подниматься. Живой, живой! Вот оно — счастье!
Среди бочек с рыбой, с сохлыми рыбинами над головами, сошлись, сплели руки и слезы, слова какие-то, счастливые люди. Никогда не забудут они этот миг счастья. Все ничто, если прознал такое счастье. Живы, живы!
Вшагнул в подвал и Тимур. Он тоже примкнул телом к обнявшимся. Постояли так недолго, подпирая друг друга.
— Я ждала… — сказала Ангелина Павловна. — Я верила… Неужто, думала, мой Степан не придет на помощь…
Они сдвинулись, все вместе, пошли к выходу. Все вместе поднялись по крутым ступеням. Впереди мальчик, потом женщина, потом Тимур, потом Икар, которого тоже сильно избили, изодрана была его моряцкая форма. Он шепнул Степану, трудно шевеля губами:
— Мало что мог, они грозились убить мальчика и Ангелину. Прости… Не уберег…
Вот как, он винился, не уберег вот…
Они добрались до коридора, грянувшего солнцем из окна. За окном краешек проглянул сада, где росли розы, те, что уцелели, и где поник, но все же подбрасывал свою струю живую фонтан. Коля кинулся к окну, крикнул, захлебываясь от радости:
— Смотрите, смотрите! — Сам он смотрел, смотрел. И дышал, дышал.
Вот оно — счастье!
Прошли по коридору, вошли в ту комнату, зал тот, трапезную эту, которую превратили в пыточную камеру. Эти вот, обвисшие от страха, прикованные наручниками к решеткам окон, — они и изуверствовали тут еще недавно. Думали, что им все сойдет, что они вправе на бесправие. Папки, папки им надо было добыть у братьев. Заветные карты новых шельфов им надо было добыть. Любой ценой!
Эти карты чертили, вызнавая тайны каспийских материковых отмелей, чуть ли не два десятка лет занимаясь этой работой, два парня, сперва молодых, отчаянных, легкомысленных, но упорных. Уже и в старость почти вшагнули. Вызнали,