Ну, или подбить кого-то отправиться вместе с ним на их освобождение. Так как среди остальных жителей деревни желающих не было от слова совсем.
Услышав эту историю моё лицо помрачнело сильнее обычного – я, кажется, знал, что случилось с дочерями этого мужика. Так что, даже если ему удастся найти безумцев, готовых выступить против разбойников, в их лагере, он не найдёт ничего кроме боли и горя.
Что лучше – страдать в иллюзии надежды или полностью лишиться её в душевной агонии, но обрести свободу от иллюзий?
Пока я размышлял над этим, мы как раз доехали до нужного дома.
Как и некоторые другие жилища – тот выглядел немного потрёпанно – крепкие руки холопов медленно восстанавливали повреждения, полученные в результате набега, но всё же следы иногда проглядывали - где-то сломанный забор, неустойчиво поставленные обратно двери, след от топора на косяке. То, что неопытный взгляд легко мог пропустить, я, повидавший разграбленных деревень, видел безошибочно.
Хотя, конечно, самыми показательными были смурные лица местных жителей, на которых, словно магическая печать, отметилась скорбь и горе от потери. Надо ли говорить, что после такого, стоило им взглянуть на меня, как печаль на лицах сменялась ненавистью?
Что же, надеюсь, что хотя бы сейчас репутация харцев пойдёт мне на пользу и местные мужики не решат устроить самосуд.
Не хватало мне ещё одной бойни.
************
На крики Хайнриха очень быстро из дома вышла жена хозяина. Женщина немногим за сорок, с повидавшим жизнь лицом, на котором очень хорошо отпечатался недавно полученный в глаз удар кулаком. Крепким мужским кулаком. Основной отёк уже спал, так что можно было смело сказать, что с момента получения прошло пару дней, так что скорее это работа головорезов Рауля, нежели её мужа.
Наверное, можно даже сказать спасибо, что она отделалась только фингалом, а не перерезанным горлом.
Быстро переговорив с торговцем, та пошла искать своего мужа, который работал в поле. И уже спустя минут пятнадцать-двадцать к нам вышел крепкий деревенский мужик, с хмурым лицом, на котором хорошо были видны следы оставшиеся после побоев. Поколотили его знатно – видно, что били от души.
Хайнрих вступил с ними в долгую и судя по периодически указывающим на меня пальцам, и женским вскрикам – беседу не самую приятную. Сначала в разговор, то и дело пыталась встревать жена, но быстро получив отмашку – ушла с недовольным лицом обратно в дом: мужчины сами порешают между собой. С уходом женщины, разговор пошёл на лад – в меня больше не тыкали пальцем, а голос больше никто не повышал.
Что же, надо отдать Хайнриху должное – тот и вправду оказался неплохим торгашом. По крайней мере, он сумел убедить хозяина дома впустить меня внутрь, а это, скажу я вам, весьма неплохое достижение! Более того, за весьма скромную сумму, что было совсем удивительно.
Как потом поделился со мной Хайнрих – он наплёл мужику, что я просто его телохранитель. Крайне надёжный и удивительно порядочный, для харца, человек. Особенно искусный в обращении с клинком телохранитель, который будет свободен после того, как сопроводит его в Мистаф. После чего будет открыт для новых предложений…
Мне оставалось только поразиться хитроумности торговца – тот только недавно успел услышать, что мужик ищет людей готовых выступить против разбойников, как уже нашёл как применить этот слух против хозяина дома.
Впрочем, кто я такой чтобы жаловаться? Впервые с тех пор, как я вышел из деревни, мне не придётся спать на голой земле!
************
Заведя телегу внутрь двора Хайнрих занялся кормлением лошади, Алисию я отправил в дом, готовиться к ужину, а сам же – попросил у хозяина бочку с водой, в которой можно ополоснуться. Благо не так далеко отсюда протекала река, так что, с водой для подобных нужд у местных жителей проблем не было.
Хозяин дома – Ханс дер Ба́уэр, остался приглядывать за мной, о чём, я думаю, очень быстро пожалел. Причём – как о том, что остался приглядывать, так и о том, что вообще пустил меня в дом. Так как по мере обнажения, всё чётче и чётче на теле видны были: как кровавые подтёки от крови убитых мною разбойников ( не мыться же мне в дороге питьевой водой?), так и глубокие чернушные свежие шрамы на коже – места, где в мою плоть вонзались мечи, копья и стрелы головорезов.
Хорошо, что передо мной был обычный селянин, которому было невдомёк, что серая кожа харца не означает такую же серую, а тем более черную кровь. Ужасу на холопа одним своим обликом я навёл немало!
Вода в выделенной Хансом бочке была жутко холодной, для обычного человека, для меня же наоборот – навевала воспоминания о доме. О холодных водах Северного океана. Я погрузился в неё с головой, и замер: прохлада приятно щекотала нервы, а вода ограждала меня полностью от звуков. Сейчас я был изолирован от мира. Блаженная тишина и покой.
Интересно, долго ли я смогу продержаться под водой?
Прошло больше пяти минут, как в лёгких появилось небольшое жжение. Хотя бы эта часть всё ещё со мной, но насколько она мне нужна? Насколько я по-настоящему хочу дышать воздухом? Кита сказал, что если я захочу отказаться от привычных живому чувств, то могу это сделать…
Жжение становилось сильнее.
Дыхание, что это если не слабость? Я помню, какая у меня была отдышка после сражения в лесу, а ведь её могло бы и не быть, если бы я просто оказался от этого. Нежить не устает.
Боль в лёгких становилась нестерпимой, а все другие чувства начинали усиливаться…
Всё как в прошлый раз, когда я потерял вкус – значит, ещё немного и нужда в дыхании отпадёт… Одной потребностью из мира живых меньше, на один шаг к превращению в полноценную нежить ближе…
Всё как в прошлый раз…
Зачем мне эта слабость? Жизнь — это слабость, а вот смерть… Смерть сделала меня только сильнее.
Чувства обострились до предела… ещё один шаг…
Но стал ли я от этого счастливее? Обрело ли моё существование смысл или наоборот его лишилось?
Вынырнул, делая судорожный вдох, и повис на краях бочки, тяжело дыша. Моя грудь глубоко вздымалась и глаза полубессмысленно осматривали всё вокруг – медленно, я приходил в себя. А следом за этим и мои ощущения теряли яркость, приходя в норму.