— У них когти. Когти всё портят.
Рок поворачивается к нему, их мордочки всего в нескольких сантиметрах друг от друга.
— Он оттает, — говорит он коту и начинает подниматься в гору.
— Рок.
Он продолжает идти.
— На моём корабле котам не место!
Но кот так и остаётся на его плече, пока Рок идёт вверх по улице, и я не уверен, что у меня хватит сил с ним спорить.
— Кровавый ад, — бормочу я. Похоже, у нас, мать его, теперь есть кот.
Вокруг повсюду бойня. Это мгновенно возвращает меня в Даркленд, в то время, когда мы с Роком оба приняли своих зверей. Мы всегда были готовы пожирать. Всё и всех, кто вставал у нас на пути. Тогда нам было нечего терять. И мы, блядь, точно не думали о последствиях.
Теперь мне есть что защищать. Теперь у меня есть жизнь, которая мне действительно нравится.
Я огибаю угол столярной мастерской и сталкиваюсь лицом к лицу с братом.
И это тоже далёкое напоминание о том, кем мы были вместе.
Его одежда разорвана. Лицо в крови. Но он на ногах, в сознании. Ещё одно доказательство того, что с ним происходит что-то не то. Обычно после пожирания мы вырублены на часы, иногда на дни. Он не должен быть вменяемым.
Крюк стоит рядом с ним, весь напряжённый, готовый драться со мной.
А на плече у Рока сидит рыжий котёнок и громко мяукает на меня.
— Брат, — говорит Рок.
Есть десятки вещей, которые я хочу ему сказать. Слова, которым у меня никогда не хватало сил дать воздух.
Он появлялся и исчезал в Неверленде с тех пор, как я покинул наш остров, но мы никогда не были так близки, как тогда, когда правили Амбриджем Даркленда. До Лейни.
Смерть нашей сестры сломала что-то между нами.
Иногда, когда я позволяю себе скорбь, я оплакиваю потерю брата почти так же, как потерю сестры.
— Мне нужно поговорить с тобой, — говорит Рок.
— Знаю.
— Возьми его, — он передаёт котёнка Крюку.
— Что… — котёнок оказывается в изгибе руки Крюка и тут же лапает крюк, приделанный к его руке, будто это игрушка. — И что мне с ним делать?
— Гладить его, Капитан.
Рок уходит в ближайший переулок и исчезает в распахнутой двери, ведущей в заднюю часть пекарни. После того как через город промчался его монстр, все бросили рабочие места, так что нашему вторжению никто не сопротивляется.
Он проходит через кухню и под аркой выходит в передний зал пекарни. Там стеклянная витрина, полная свежей выпечки, и несколько стеклянных колпаков на прилавке, под которыми выставлены торты и тарталетки. За прилавком стоят несколько круглых столиков.
Рок поднимает один колпак и вытаскивает два шоколадных круассана, потом плюхается на стул у витринного окна.
Когда насилие стихает, часть горожан выбирается из укрытий и высыпает на улицу. Мимо проходят двое мужчин в рабочих комбинезонах, их голоса доносятся сквозь приоткрытую входную дверь. Они жалуются на то, что Питер Пэн принёс на остров ещё больше проблем.
Я опускаюсь на стул напротив брата, пока он откусывает круассан. Выпечка хрустит у него под зубами.
— Во что ты себя втравил, Рок? — спрашиваю я.
— Мне нужна шляпа, — он вытягивает длинные ноги.
— У меня нет шляпы.
Он проводит указательным пальцем, собирая расплавившуюся каплю шоколада с раскрытого края выпечки, и слизывает её с пальца.
— И почему ты оставил её в Даркленде?
— С тенью я не могу пожирать. Мне она была не нужна.
— М-м-м, — он кивает, откусывает ещё. Его взгляд уходит в окно, где женщина поднимает корзину, которую бросила на улице, когда в панике бежала с места разрушений Рока.
— Зачем ты вообще сожрал ведьму? Ты, блядь, и сам знаешь, что так нельзя.
— Я был злой.
Я фыркаю. Когда-то, давным-давно, в Даркленде, нас знали как братьев Мэдд. Сокращение нашей фамилии и точное описание9 нашей семьи и того, что мы такое или во что можем превратиться, если не будем осторожны.
— Я не могу это контролировать, — признаётся он. — Становится хуже.
Первый круассан уже исчез. Рок избегает смотреть на меня. Мой брат не любит просить о помощи. Думаю, за все годы, что я его знаю, он ни разу не просил об одолжении. Ни у меня, ни у кого-либо.
Я встаю и иду на кухню пекарни. На рабочем столе стоит блок ножей, и я вытаскиваю длинное, острое лезвие. На полке выше нахожу ряд белых чайных чашек и хватаю одну из них тоже.
Когда возвращаюсь в зал, Рок поднимает взгляд. Увидев блеск лезвия, он кривится.
— Я не хочу твоей крови.
— Ты, блядь, её возьмёшь и заткнёшься, мать твою, насчёт этого.
Я ставлю чашку перед ним, потом прижимаю острый край лезвия к запястью и тяну. Тень шипит на меня и отшатывается от Уинни, бросаясь ко мне. Она на самом деле со мной не разговаривает, но ощущение, которое я испытываю, когда сила затапливает мои вены, такое: «И что, по-твоему, ты делаешь?»
Я чувствую, как Уинни останавливается где-то там, где она сейчас в городе.
Я в порядке, — говорю я ей, и тревога отступает.
Первый надрез ножом не больше царапины. Лезвие не особенное, просто винтерлендская сталь, недостаточно магическая, чтобы нанести настоящий вред. Я тяну снова и нажимаю сильнее.
Кожа наконец разрывается, и выступает капля крови. Я держу рану над чашкой.
Кровь течёт медленно, надрез всё ещё недостаточно большой.
Над прилавком за нашей спиной тикают часы. Медленное тик-так, взбаламучивающее тёмные воспоминания и ещё более тёмные порывы.
Я не был монстром уже много лет, не с тех пор, как выследил и заполучил тень Даркленда. Иногда то, кем я был раньше, то, что я делал, — всё это кажется сном при горячке.
Когда в чашке набирается на палец крови, Рок хватает её и быстро опрокидывает в себя.
Он не хотел, но я знаю, что ему нужно.
Он оседает в кресле, закрывает глаза, проглотив.
Нашу кровь можно пить только в отчаянной нужде, чтобы стабилизировать монстра. Это только для чрезвычайных случаев, когда больше ничего не сработает.
Это была кровь Рока, которая помогла мне пережить первую фазу подчинения тени Даркленда. Когда она сражалась со мной на каждом шагу, когда рвала меня изнутри, оставив три кровавые отметины когтей над моим глазом. Мой монстр не любил тень, а тень не любила моего монстра, и в первую ночь я лежал в постели,