— Могли бы и поприветствовать, молодой человек!
Кто-то схватил его за рукав. Жиль вздрогнул и обернулся; тем временем рука, повинуясь армейскому рефлексу, подлетела к фуражке.
— А, доктор!...
Это доктор Водемон, старый приятель его опекуна, вывел Жиля из глубокой задумчивости.
— Я тебе не помешал? — продолжал подтрунивать насмешливый голос. Из-под старого кепи с четырьмя потускневшими галунами на Жиля смотрело суровое, ироничное и пылкое лицо. Эти ласковые глаза, эту горькую складку в уголках губ Жиль хорошо знал.
— Ну что, малыш, ты уже там побывал? — спросил хирург.
— Да, — отвечал Жиль и внезапно вздрогнул.
— Тебя не зацепило?
— Да зацепило чуть-чуть...
Жиль рассеянно показал на свою левую руку.
— А как поживает старина Карантан? — спросил хирург про опекуна.
— Он в Канаде сейчас, поехал с пропагандистской миссией.
— Карантан занимается пропагандой?!
Хирург саркастически улыбнулся. Жилю вспомнились две-три довоенные беседы старых друзей, в ту пору сильно его поразившие. Карантан и Водемон были знакомы с незапамятных времен, глубоко уважали друг друга и высказывали друг другу все, что считали нужным, без всякой скидки на общепринятые условности. Они рассуждали о вселенной, о Боге. Хирург, католик, строго соблюдавший церковную обрядность, обладал, казалось, самым скептическим на свете умом. О науке он говорил с брюзгливым раздражением как о вещи деликатной и нелепой, которая приносит человеку не меньше зла, чем добра, и с яростью обрушивался на умозрительные построения Жильдаса Карантана, поборника оккультных наук, который на своем забитом книгами чердаке выстраивал в какой-то хитроумной мистической гармонии вокруг единого Бога целые вереницы всех мыслимых богов и божков.
Жиля удивляло, что когда хирург уходил, Жильдас Карантан всякий раз говорил об этом язвительном человеке:
— У него золотое сердце!
Хирург был несчастлив в семейной жизни. Он зарабатывал немалые деньги, но жена и дети все у него отбирали и сорили ими в свое удовольствие. В больнице ученики и пациенты относились к нему со страхом и жалостью, преклоняясь пред мастерством этого чудодейственного целителя, словно бы сомневавшегося в том благе, которое он творил, и ни за что не желавшего хоть как-то смягчить свою сдержанность и резкость.
— По утрам он ходит в церковь к ранней обедне. Только там его сердце, должно быть, и может оттаять, — добавлял Карантан.
Тем временем хирург ощупывал ужасающе худую руку Жиля и его мертвую кисть.
— Эта война терзает не только сердце людей, но и калечит их рассудок. Не понимаю, что он может сказать канадцам.
Доктор снова схватил руку Жиля. Его глаза вспыхнули холодным блеском.
— Когда тебя задело?
— Три месяца назад.
— Где? Как?
— Револьверной пулей во время атаки.
— Ну и потом?
— Раны не было, меня не стали эвакуировать. Только в тыл фронта.
— Дурачье.
— Что?
— Тебе нужна операция, малыш, иначе рука у тебя будет парализована.
Через пятнадцать минут преобразившийся Жиль входил в "Фуке". Ему предстояло лечь к концу отпуска в госпиталь в Париже, а пока чго в кармане у него было сто франков: их дал ему Водемон, который догадался, что солдат сидит на мели. Жиль впервые входил в это заведение, которое, как и "Максим", представлялось ему земным, раем, где собирался цвет аристократии. Он съел обильный завтрак, выпил два коктейля и бутылку кортона и теперь благодушно смотрел на окружавшую его публику. Разглядывая авиаторов, он пожалел, что совершил в свое время оплошность и не записался в этот род войск, где смертельный риск так великолепно сочетался с пышностью и блеском.
Его взгляд задержался на одной из женщин. Жиль не забыл о маленькой Фальканбер; время от времени ему вспоминалась ее грудь — он успел утром заметить, что грудь у нее восхитительной формы, но довольно скромных размеров. И чем больше он пил, тем сильнее росло в нем властное ощущение присутствия этой девушки. Присутствие это было только мгновением — мгновением изысканным, чудным, исполненным сияния ума, нежности, благородства, - но всего лишь мгновением. Тогда как женщина, на которой задержался сейчас его взгляд, становилась для него фигурой более значительной и важной. У нее было то неоспоримое достоинство (и она гордо выставляла сие достоинство напоказ), которое Жиль особенно ценил у девиц, — изобильная щедрость плоти, заставлявшая его верить в изобильную щедрость жизни. Должно быть, по этой причине он не замечал мещанок, как правило более умеренных в своих габаритах. Однако он прекрасно знал, что эта изобильная щедрость была всего только видимость и что девицы были поголовно, как и весь простой люд, из недр которого они вышли, заражены мещанской скаредностью. Над этой девицей, как и над всеми ее товарками, витал дух относительной чистоты, благопристойности, безмятежного спокойствия. Многозначительные взгляды, которые она бросала на Жиля, намекали на возможность лихого разгула, но этим намекам вряд ли стоило верить. Нет, он не потащится за ней. Он вернется в бордель. Механизм этих дел там прекрасно отлажен, что полностью исключает всякие недоразумения или обиды. Там царит тишина и порядок. Почти как в библиотеке мсье Фальканбера.
III
Родители Мириам Фальканбер были богаты, и им казалось, что они заботятся о воспитании своей дочери. Но они не любили друг друга и не любили ее. Мать Мириам любила ее отца не более, чем любое другое существо на свете. Сначала ей хотелось быть богатой, потом - заниматься живописью, потом — быть бедной (это означало посещать богатых министров социалистов). Она приходила в восторг, когда представленный ей мужчина оказывался известным врачом или выяснялось, что он совершил далекое путешествие, но живого человека за пышным фасадом его деяний и подвигов она не видела. Подобно астроному, который в любую минуту может свалиться в колодец,