Покинув это первое собрание, настолько лишенное даже намеков на смелость и гуманность, что это изумило его, Жиль не чувствовал ни разочарования, ни уныния. Шагая по улице под руку с Лореном, он испытывал безумную веселость. Эта веселость скрежетала как заржавленный самокат под ногой девяностолетнего отрока. Лорен же, который два или три раза получал слово на собрании, был очень доволен своими марксистскими каламбурами. А потому в поведении Жиля он не увидел ничего кроме задетого самолюбия.
На втором собрании выступлению Клеранса вновь предшествовали два часа совершенно бессмысленных разговоров о том, кого следует и кого не следует приглашать.
"Политическая ситуация во Франции, товарищи... Итак, ситуация гораздо серьезнее, чем это принято считать. Короче, в стране поднимает голову фашистское движение... Успехи сторонников Гитлера в Германии..."
Жиль был поражен. Фашистское движение во Франции? Он не имел об этом ни малейшего представления... Стало быть, он был недостаточно информирован? Нет, это какая-то фантасмагория. К чему, собственно, клонит Клеранс?
Клеранс продолжал: "Нам нет нужды создавать новую партию. Партий хватает. Но мы должны сформировать ядро, чтобы объединить вокруг него партию и отдельных людей, которых можно будет вовлечь в борьбу против фашизма".
Жиль плохо знал итальянский фашизм и имел весьма смутное представление о гитлеровском движении. Однако ему казалось, что в общем и фашизм, и коммунизм идут в одном направлении, и это направление ему нравилось. Но коммунизм был невозможен. В этом его убедили последние встречи с французскими коммунистами, на которых он побывал вместе с Клерансом. Оставался фашизм. Почему раньше ему не приходило в голову ближе познакомиться с фашизмом?
Слушая, как Клеранс разоблачает фашизм, Жиль вдруг понял, что он сам, не отдавая себе в этом отчета, инстинктивно шел навстречу фашизму. И именно к фашизму он хотел направить Клеранса. Разве не был фашизм создан по какой-то интуиции представителями левых сил, простодушно открывавших для себя значение власти, дисциплины и силы? Ведь когда Клеранс упомянул об этих ценностях, его слушатели невольно согласились с его мнением. Жиль бросил на Лорена ликующе-иронический взгляд. Но тот, казалось, не испытывал никаких опасений. И в общем-то он был прав, так как после выступления Клеранса разгорелась яростная дискуссия, в которой оппоненты то оправдывали, то разрушали только что зародившиеся у Жиля надежды. Может быть, эти либералы, эти нераскаявшиеся анархисты меняли кожу, чтобы дать жизнь новому экстремизму, в котором сольются отдельные элементы правых и левых течений? Увы, нет.
После собрания Жиль отвел Клеранса в сторону и без обиняков выложил ему то, что думал.
— Ты мне дал пищу для размышлений: в конечном счете фашистское движение - это нечто более значительное, чем нам кажется.
— Безусловно.
— В конце концов, раз уж мы не стали коммунистами, то вполне вероятно, что мы станем фашистами. - Клеранс, как обычно, посмотрел на него с наигранно-веселой снисходительностью. - Я считаю, - невозмутимо продолжал Жиль, -что ты выбрал правильную тактику на пути к фашизму. Объявить себя антифашистом в стране, где фашизмом еще и не пахнет, это лучший способ расчистить ему дорогу.
Клеранс криво усмехнулся. Жиль не счел нужным настаивать и пошел к выходу. Когда он уже был в дверях, Клеранс сказал ему:
— "Апокалипсис" в известной степени подготовил почву для теперешних дискуссий. Когда наша группа окончательно сформируется и определится, тебе есть смысл сделать "Апокалипсис" ее органом.
— Мне кажется, что тебе следовало бы порвать и с демократией, и с капитализмом.
— Я это сделаю, но для этого нужны поступки, а не разглагольствования, которые могут отпугнуть тех, кого я хочу увлечь за собой:
— Напротив, следует открыто порвать со всеми, это единственный способ привлечь к себе здоровых и надежных сторонников.
Клеранс слегка пожал плечами, пропуская его в дверь. На следующий день Жиль спросил Пройса:
— Что из всего этого получится?
К его величайшему удивлению, Пройс абсолютно безапелляционно заявил:
— Ничего. Клерансу следовало бы остаться радикалом. Франция есть и всегда будет радикальной страной. Клеранс - как Франция.
Жиль позеленел от отвращения:
— Да нет же. французский радикализм столь же прочен, как и английский консерватизм.
— Ну если это так, то я желаю вам всем передохнуть.
Лорен явился к нему, полный какого-то демонического ликования.
— Я обработал товарищей. Мы создали прочную нео-марксистскую фракцию. На следующем собрании мы заставим Клеранса внятно признать марксистские принципы или пошлем всех к черту.
Жиль горько улыбнулся.
Следующее собрание имело совершенно отличный от предыдущего характер. Это было сборище людей, не имеющих четкой позиции, привыкших к болтливым раздорам и интригам, где каждый готов сделать все необходимое, чтобы сорвать принятое решение.
Клеранс взял слово, чтобы напомнить основные положения своего последнего выступления. "Наша программа - это контроль над капитализмом, национализация трестов; но мы не должны спешить с ликвидацией собственности, иначе на нас обрушатся две трети Франции. Мы должны объединить пролетариат, крестьянство и средний класс..."
В углу, где сидел Лорен, происходило какое-то волнение. Это напомнило Жилю последнее собрание "Revolte" несколько лет назад. Все тот же извечный мятеж посредственностей, который подогревается идеями, выдуманными в XIX веке. Лорен попросил слова.
— Клеранс, ты хочешь быть революционером. Но есть только один способ быть революционером - это ни на шаг не отступать от классовой борьбы...
Лорен нерешительно промямлил призывающую к борьбе речь и вернулся на место под торопливые и насмешливые аплодисменты своих сторонников. Следом за ним какой-то учитель произнес злобную и путаную речь, где, однако, четко звучал старый марксистский принцип: "Ничто невозможно без рабочих, все для рабочих."
Затем выступал