Он покидал Ивису со спокойной совестью. В конце концов выяснилось, что пилоту, радисту и Экеролю удалось бежать на рыболовном судне вместе с командирами и рядовыми красного отряда, изворотливыми и остервенелыми, готовыми идти драться куда угодно. Что касается Когана, то его и след простыл. Он смотрел на своих товарищей с удовлетворением. Его последняя радость в жизни, как и первая, будет компания мужчин, целиком сплоченных на основе чего-то общего, мужчин, имеющих одинаковую склонность. Когда-то на фронте двое или трое мужчин, встреченных тут и там среди рядового состава, давали ему эту отраду. Они не всегда были интеллектуалы. Вместе они упиваются той жертвенностью, которая по мере увеличения опасности приближает к сердцу каждого то, ради чего они рискуют. Это чудесная возможность наконец-то любить себя в других и любить других в себе. Возможность такая эфемерная и пленительная, что только одна смерть, похоже, может подтвердить ее существование. Он воскликнул:
— Любопытно, что мы встретились все трое в тот момент, когда у каждого
их нас одна и та же задача.
— И действительно, — подхватил поляк, — каждый из нас проделал путь, который должен был привести к этой встрече...
О'Коннор налил виски в три стакана и пошутил:
— Дело, за которое мы все трое боремся, проиграно.
Вальтер посмотрел на это лицо, на котором была не тень уныния, а нечто вроде озабоченности с примесью юмора.
— Что? Выдумаете, невозможно, чтобы Церковь признала всемирное и долговременное значение фашизма?
— Церковь давно уже не понимает, что происходит в этом мире. Понадобился целый век, чтобы Церковь поняла, что такое демократия, и объединилась с ней в тот момент, когда та уже становилась музейным экспонатом.
— Каждый раз, когда я встречаю интеллигента-католика, то это обязательно антиклерикал. Вы думаете, что Церковь всецело против фашизма?
— И взаимно, — сказал нараспев поляк.
— А посмотрите, что в Испании, — заметил Вальтер. — Католики сражаются за Франко.
— Но не баски, — пробормотал сквозь зубы ирландец.
— Но вы, ирландец, должны понимать басков. Они поступают так же, как ирландцы во время Большой войны: я с врагом моего врага, каким бы он ни был...
— Да, это правда, — согласился О'Коннор. Но он продолжил. —Нет никакого сомнения, что Гитлер и Муссолини хотели погибели Папы.
— И взаимно, — вставил поляк.
Вальтер внимательно поочередно посмотрел на них.
— Ни одно из этих утверждений нельзя признать неоспоримым. Во всяком случае, вы хотите оставаться и фашистами и католиками?
С одинаковой молчаливой веселостью оба мужчины согласились. Вальтер был более серьезен и угрюм, чем они, и он продолжил:
— Если Церковь вам прикажет бороться против фашизма?
— Мы не будем бороться против него.
— Ну а если фашизм вам прикажет уничтожить Церковь?
— Церковь нерушима, - воскликнул поляк. Вальтер пожал плечами.
— Это не ответ. Засадить в тюрьму священников?
— Да, если они больше занимаются коммунистической пропагандой, чем своим делом, — воскликнул О'Коннор. — Впрочем, священники должны искупить свою вину; они сами это признают. Поэтому они так не любят коммунистов.
Вальтер с беспокойством посмотрел на него. Был ли это поверхностный эстет? Или он понимал всю глубину своих противоречий? Сильная вера -это та, которая сознает заключенные в себе неизбежные противоречия.
Поляк продолжил:
— Церковь нерушима, она избавится от своих сегодняшних заблуждений, в гонениях она укрепится. И она будет жить в наших сердцах, в сердцах фашистов-католиков.
— Ну, а если вам прикажут отступиться от нее?
—Тогда мы отступимся от нее как от силы политической.
— А! Так, — сказал с усмешкой Вальтер.
— Да, - вздохнул О'Коннор, — всегда есть момент, когда мы должны приносить одну часть своей веры в жертву другой части своей веры.
— А какая у вас вера?
— Я думаю, что фашизм - это грандиозная спасительная революция, и что
Церковь должна была воспользоваться этим случаем, который ей представляется, чтобы совершенно обновиться. Вальтер, с первой минуты, как мы встретились, вы точно выразили свою мысль: мы за мужественный католицизм Средневековья.
— Браво, — сказал поляк.
Вальтер поерзал на диванчике, на котором сидел.
— Фашизм был бы истинной революцией, то есть полным поворотом Европы через смешение самого старого и самого нового, если бы он принимал Церковь, но если он от нее откажется...
— А если Церковь от него откажется, — прошептал поляк, — тогда...
— ... тогда мир будет ожидать лучших времен. Он будет ждать до тех пор, пока Церковь и фашизм не поймут, что они созданы друг для друга, - пошутил О'Коннор, сделав добрый глоток виски... - Но я спокоен; когда фашизм будет хозяином в Европе, ему понадобится католицизм, и он его преобразует.
— А в ожидании этого в какой-то момент вы, фашисты, отступитесь скорее от Церкви или от фашизма?
— Да, — сказал поляк. — Фашизм больше нуждается в нашей помощи, чем Церковь. Если Церковь не может политически определиться, как это часто случалось с ней, мы на это время оставим ее. Церкви можно верить и не верить, она вечна. Если Церковь попросит нас сражаться на стороне коммунистов против фашистов, это никогда не пройдет. Мы отойдем от Церкви, как это делали другие добрые христиане.
— А если правительство вашей страны потребует от вас сражаться на стороне коммунистов против фашистов?
Оба мужчины опустили головы в мучительном раздумье. Затем они посмотрели на Вальтера, словно тот мог разрешить это проблему.
— Я думаю, — сказал Вальтер, — что по отношению к фашизму вы можете поступать так же, как и к Церкви. Точно так же, как в Церкви вы не смешиваете ее политическую ориентацию с ее духовными установками, так и в фашизме вы не будете придавать одинаковое значение его универсальному принципу и движущим ситам, которые он воплощает и которыми он при удобном случае злоупотребляет. Если вам не удастся добиться торжества фашизма в ваших странах, вы испытаете на себе чудовищное последствие своей немощи, и вам придется защищать, если понадобится, эти страны против фашистских сил, невольно способствуя торжеству сил антифашистских. Как и Церковь, фашизм может подождать, но вы не можете приносить свою родину в жертву силам, которые служат фашизму.
— Если Польша вступит в союз с Россией против Германии, если она позволит красным оккупировать себя, я уже не смогу больше сражаться за Польшу.