В Комеди Франсез царила гробовая тишина. На сцене страждущее тело солдата подавалось как невинная жертва, но ее оскверняло ненасытное сострадание публики. Зал млел от восторга, хотя его добрую половину составляли солдаты со своими родителями. Публику возмущали насмешки, доносившиеся из ложи, где рядом с двумя женщинами легкого поведения сидели двое солдат: по их неуместному зубоскальству и шикарным мундирам всем было ясно, что это высокого полета буржуи, окопавшиеся в тылу.
Жиля влекло к красивой толстухе, она же все время глядела на Бенедикта, однако иногда с любопытством поглядывала и на Жиля: быть может, она была недовольна тем, что он не пытается отбить ее у товарища. Жиль слишком много мечтал в окопах, и сейчас его вновь охватила привычная нерешительность: так или иначе, но взоры красивой толстухи он воспринял как приглашение быть поучтивей с ее подругой: теперь, в полумраке, это стало проще. Он собрал все свое мужество, чтобы ее поцеловать: она предоставила ему свой осторожный и опытный рот. Обе пары то занимались друг другом, то посматривали на сцену. Эту шумную череду поцелуев, шепота и насмешек время от времени заглушали накатывавшие из зала волны негодования.
Эти возмущенные "тише", "тсс" были внезапно прерваны долетевшим с улицы воем сирен. Воздушная тревога. Налет. Жиль и Бенедикт так и прыснули.
— Погибнуть от бомбы во время мерзопакостного героического спектакля — вот воистину прекрасный финал! - вскричал Бенедикт.
Всегда наступает минута, когда даже самый убежденный пацифист начинает жаждать крови.
— А не взглянуть ли нам, что происходит снаружи?
Они вышли из театра. Небо глумливо делало вид, будто ничего не случилось. Где-то поблизости грохнул взрыв. Жилю вспомнилась расхожая фраза: "Боги невозмутимы". И другая: "Бог — чисто духовное начало". Идея Бога неожиданно обрела для него странную реальность, ту самую реальность, которую он тщетно пытался придать ей, когда учился в колледже Там он пристрастился к молитвам. Святые отцы сумели объяснить ему, что такое добродетель, но не смогли объяснить ему Бога. Это осталось для него жестокой тайной, осязаемой и волнующей, и искать ее следовало не на небе, а здесь, на земле. Куда направить теперь стопы? Всем зверски хотелось выпить.
— Ах ты, черт побери, — воскликнул Бенедикт, — я ведь совершенно забыл, что меня ждут! Послушайте, у меня есть очаровательная приятельница, она меня ждет у себя. Давайте-ка заскочим к ней.
— Она ждет не нас, — с ревнивым видом сказала красивая толстуха.
— Она будет нам очень рада. Вот увидите. У нее есть виски, шампанское и целая куча всего прочего.
Тревога очень скоро кончилась, и они погрузились в такси, где Бенедикт и красивая толстуха жадно накинулись друг на друга. Вскоре такси въехало в одну из улиц Сен-Жерменского предместья; она выглядела чопорной и хмурой; вероятно, это была Университетская улица. Нажали на кнопку звонка, вошли во двор, в это холодное и гулкое пространство камня. Компания стала вдруг молчаливой. Бенедикт зажег одну за другой несколько спичек. Гремя, отыскал нужный подъезд.
Проходя мимо консьержки, он прокричал имя, которое повергло его спутников в благоговейное смущение:
— Мадам де Мамбре!
И тут же включился электрический свет. Поднялись по просторной пологой лестнице. — Я не совсем уверена, что все это так уж смешно. Мне не нравятся такие визиты, — сказала женщина, что постарше.
— Мне тоже, — подхватила толстуха, которую Бенедикт обнимал за талию и которая сейчас испуганно от него отстранилась.
— Дальше я не пойду, — внезапно заявила ее подруга.
— Нет, пойдем! — потребовал Бенедикт; голос его чуть дрогнул, но все равно звучал настойчиво и упрямо.
Электричество погасло.
В мерцающем пламени спички они увидели на площадке приоткрытую дверь.
Вошли в квартиру; здесь тоже, как и во всем доме было темно. Бенедикт повернул выключатель. Их восхитили высокие потолки и величественная обстановка.
Теперь женщины — Жиль не сразу понял, почему — уже не помышляли об отступлении и как зачарованные двинулись вперед. Бенедикт отворил какую-то дверь, и снова пришлось ощупью пробираться во мраке.
— На цыпочках, пожалуйста, — пробурчал Бенедикт, и его голос дрогнул еще заметней, чем прежде.
Совет был излишним.
Бенедикт открыл дверь. Пока остальные растерянно топтались на этом новом пороге, он быстро прошел вперед и распахнул еще одну дверь. И в этой последней комнате послышался сдавленный женский крик; зажегся свет.
Полуголая женщина поднималась с постели. Они увидели застигнутую врасплох обнаженную грудь и оторопевшее лицо, а в комнате, в которой они остановились, — двух спящих детей. Материнскую грудь. Обе женщины с жадным любопытством пожирали глазами тело другой женщины, интимные подробности ее туалета, ее замешательство. И одновременно злились на Бенедикта. Тем временем женщина с криком: "Это ты?" вскочила с постели и захлопнула дверь; они оказались в полной тьме рядом с детьми, которые вот-вот проснутся. На секунду все четверо неподвижно застыли, прижавшись друг к другу, потом в панике кинулись обратно в переднюю.
— Ну и жуть — дальше некуда, — сказала женщина постарше.
— Каков подлец, - проворковала красивая толстуха, не на шутку испуганная, но от этого, как видно, еще больше восхищенная.
Вслед за этим снова началась пожарная серенада: воздушные визитеры пожаловали, очевидно, опять.
На лестнице они оказались в толпе жильцов, устремившихся в подвал.
— Пойдемте-ка и мы в подвал, это будет занятно, - заявил Бенедикт, в полном восторге от учиненного им скандала и всей той сумятицы, которую он внес в их сердца.
В подвале находилось все общество Сен-Жерменского предместья — и господа, и слуги. Вскоре, подталкиваемые матерью, появились и дети, которых они не разбудили там, наверху. Мать была красивая женщина, но она держалась с такой смятенной суровостью, что на нее было жалко смотреть.
Бенедикт шепнул Жилю:
— Она была моей медсестрой. Зануда ужасная, но не в постели.
Все то время, пока продолжался налет, она простояла недалеко от них, ни слова не говоря и прижимая к себе детей. Бенедикт попытался с ней заговорить. Она ответила громким голосом:
— Заходите ко мне завтра. Сейчас мне не хочется с вами говорить. Оскорбленный тон заставил Жиля вздрогнуть. На душе у него было муторно и тоскливо — из-за того, что начал выветриваться хмель, и от скуки, царившей в этом аристократическом подземелье; он чертовски устал таскаться повсюду за своей бандой, и вдобавок его раздражал полный идиотизм этих воздушных налетов, которые не приносят немцам никакой пользы и только исключают возможность зарождения пораженческих настроений в Париже. Догадка, что немцы так же глупы или более глупы, чем французы, огорчила его. Он подошел