– А мама?
– Сказала, на все воля Аллаха, и, значит, в этом для меня благо. Я пропустил мимо ушей, а потом подумал, что, если бы согласился поехать с Загиром, меня бы, возможно, не было уже. Я живой. Хвала Всевышнему. Так что да, мам надо слушать. Вспомни слова Карины.
– Ты о чем?
– Не помнишь ее финальную минуту?
Мы останавливаемся у подъезда.
– Нет… – Я пытаюсь вспомнить, о чем она говорила, помню, что-то обидное, но я сразу выбросил это из головы.
– Про маму. То, что ее не замечаешь. Не обижайся, брат. Но ты как будто живешь дальше. Как будто ее уже нет.
Мне нечего ответить.
– А мое выступление? Я пытался тебе вдолбить, что ценить начинаешь, когда уже все… – Он мотает головой. Злится. – Что ты вообще тут делаешь? Вот прямо сейчас, что ты делаешь? Твоей маме пара месяцев. Почему ты со мной в машине, с Кариной на свиданке, на батлах, зачем ходишь в колледж? Почему ты не с ней? У вас осталось так мало времени!
– Не знаю…
Конечно, знаю.
Я убегаю.
Мы оба выходим из машины. Смотрю на окно третьего этажа. Горит свет. Знаю, что должен идти к ней и обнять ее. Но мне как никогда страшно. Она мне что-то скажет… Результат КТ.
Джамал рукавом очищает зеркало от снега.
– Что будешь делать дальше? Поедешь домой? – спрашиваю я.
– По ходу посмотрим. Будет официальный турнир по дебатам. Может, туда дам газ.
– Не задолбался еще?
– Я же говорил, это наша греческо-дагестанская тема. Мы любим кипиши. Да и вообще, когда я на сцене, как будто живой. Настоящий. Когда споришь с кем-то. По ходу, я поэтому и шел на «Темную сторону», чтобы чувствовать, что живу. У тебя не так?
– Не-а. Мне просто нравилось это чувство, когда ты говоришь что-то и видишь, что в глазах людей что-то меняется. Что ты заставил их поверить во что-то. Даже если на время дебатов. Как будто… знаешь, как будто создал новую реальность. На пять минут. А потом смотришь в глаза зрителей и понимаешь, что они верят. Как будто ты изменил их… Не знаю, как еще объяснить.
– Хорошо звучит. На, – он протягивает мне руку, я тоже, обнимаемся. Как будто делали так всегда. Всю жизнь. Как будто друзья.
Он садится в машину.
– Это было хорошо. Когда ты сказал, что ты и есть Темная сторона.
– Перебор?
– Не, бомба. Прям мурашки по коже. Самое эпичное, что я слышал на «Темной стороне». Этими словами ты ее похоронил. – Он усмехается: – Но ты, главное, сам не верь в это, понял?
Я нагибаюсь к зеркалу с другой стороны.
– Я не подхожу Темной стороне. – Я вспоминаю учителя и добавляю: – Никто не подходит. Мы все светлые и темные. Ситуативно.
– Здесь нужна расистская шутка за триста.
Мы смеемся. Он поднимает с моего кресла наушники.
– Не забудь.
Я смотрю на них и понимаю, что Александре Палне понравилось бы то, что я сделаю:
– Оставь себе.
Надо научиться слышать себя, а не заглушать.
Джамал уезжает, я смотрю в темноту подъезда, которую надо преодолеть, чтобы оказаться на свету, с мамой.
Прям метафора на всю мою жизнь.
Стучусь, она открывает. Я обнимаю ее. Она говорит что-то про ужин и идет на кухню, держась за стену.
Вхожу в комнату и сижу там минут двадцать, просто глядя в окно. Мама что-то спрашивает, а я отвечаю либо да, либо нет. Думаю о том, как задать страшный вопрос.
Она входит в комнату, а я обнимаю ее еще раз, говорю то, что не говорил очень давно. То, что как бы само собой разумеющееся.
«Если тяжело, назови вещь и скажи, что ты собрался с ней делать».
– Я тебя люблю. Очень.
Я извиняюсь за то, какой я есть. За то, что не с ней, а когда с ней, то все равно в своем мире. Мама отвечает, что любит меня ровно за то, что я такой, какой есть. И за то, что я добрый и хороший парень, несмотря ни на что.
Вспоминаю слова учителя: «Ты, Данила, добрый парень. Я это знаю, потому что твоя мать не могла воспитать тебя другим, и, что бы ты у нас ни нашел, ты найдешь способ использовать это правильно».
Хорошо, что мамы не было там. Хорошо, что она не видела мою темную сторону. Ту, что я нашел внутри себя и сегодня использовал… так, как использовал.
Я собираюсь обещать, что теперь буду с ней всегда, все время, что ей отведено. Она меня обнимает и целует в макушку.
– Как анализы? – наконец спрашиваю.
Она берет меня за руку и ведет на кухню. В тот день восемь месяцев назад, в Кинешме, она сделала то же самое, когда болезнь вернулась, и тогда она назвала мне срок.
– Садись, – говорит она. Ставит тарелку с пловом и кучу зелени.
– Ма. Тебя отвели на КТ?
Она замирает у окна, ко мне спиной. Слегка вздрагивает. Поворачивается, сдерживая слезы.
– Что? – Я встаю со стула.
– Дима звонил.
– Что… что ему было нужно?
– Спросил, чем может помочь. Сказал, что возьмет на себя все медрасходы, квартплату, вообще все.
– А ты?
– Конечно, отказалась.
– Правильно, – киваю я и, не выдержав, добавляю: – Пусть идет к черту.
Мама мотает головой.
– У него семья. Твой братик. У них своих куча трат. Да и мне тоже больше не надо денег.
– Почему?
Она молчит.
Я знаю этот взгляд. Знаю, что сейчас она скажет: что ей осталось недолго и что она просто хочет знать, что у меня все будет…
– Тридцать процентов, – едва слышно произносит она.
– Тридцать… – Я падаю на стул. То, что оставалось во мне живое, летит куда-то вниз, во тьму. – Они же говорили, максимум двадцать процентов роста. Они же говорили… Почему так быстро?! Надо было пить то, что они говорили! Надо делать то, что говорит врач, а не придумывать свое лечение, поливая овощи святой водой!
Я сбиваю зелень со стола. Мама в слезах мотает головой, продолжая закрывать рот рукой. Другой берет меня за руку и пытается усадить. Но мне не хочется успокаиваться.
Оставь в покое кулачок!
Пусть сдохнет червячок!
– Минус…
– …
– Что?
– Минус тридцать процентов.
Я смотрю на нее с открытым ртом. Пытаюсь что-то сказать.
– Диета? – выдавливаю я.
– Просто инструмент, – мотает она головой опять. – Ты знаешь кто.
«Ему стоит