— Голова, право не знаю, что спросить тебя, сказала жена донъ-Антоніо; хотѣлось бы мнѣ только узнать, долго ли проживетъ мой добрый мужъ?
— Долго, долго, отвѣтила голова; его здоровье и умѣренный образъ жизни сулятъ ему долгую жизнь; другіе сокращаютъ ее разными излишествами,
— О, ты, на все отвѣчающая голова, сказалъ послѣ этого Донъ-Кихотъ, скажи, правду или сонъ видѣлъ я въ пещерѣ Монтезиносской? Дастъ ли себѣ Санчо назначенные ему удары, и совершится ли разочарованіе Дульцинеи?
— Длинная исторія — это происшествіе въ пещерѣ — отвѣтила голова, въ немъ и правда и ложь; Санчо станетъ откладывать бичеваніе свое въ долгій ящикъ, но Дульцинея будетъ разочарована.
— Довольно съ меня, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ; лишь бы я зналъ, что Дульцинея будетъ разочарована и я признаю себя счастливѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ.
Послѣднимъ вопрошателемъ былъ Санчо. «Голова», сказалъ онъ, «буду ли я еще разъ губернаторомъ, или умру несчастнымъ оруженосцемъ? и увижусь, ли я еще съ женою и дѣтьми?»
— Ты будешь губернаторомъ въ твоемъ домѣ, и увидишь жену и дѣтей, если вернешься домой, отвѣтила голова, а если перестанешь служить, перестанешь быть и оруженосцемъ.
— Это я и самъ зналъ, воскликнулъ Санчо; и тоже самое услышалъ бы я отъ самого пророка нашего Дедро Грулло.
— Болванъ, сказалъ ему на это Донъ-Кихотъ, чего же тебѣ нужно еще; мало тебѣ, что голова отвѣчаетъ на твои вопросы.
— Оно такъ, но только хотѣлось бы, чтобы она отвѣтила пообстоятельнѣе.
Этимъ кончились вопросы и отвѣты, но не удивленіе, овладѣвшее всѣмъ обществомъ, кромѣ двухъ друзей донъ-Антоніо, знавшихъ тайну чудесной головы. Но, чтобы не держать въ недоумѣніи читателей, чтобы не видѣли они въ этомъ чего-нибудь сверхъестественнаго, Сидъ Гамедъ Бененгели намѣренъ тотчасъ же открыть имъ эту тайну. Въ подражаніе другой такой же головѣ, видѣнной имъ въ Мадридѣ, донъ-Антоніо заказалъ одному образному мастеру такую же голову съ цѣлію удивлять ею, своихъ непосвященныхъ въ тайну гостей; голова эта устроена была очень просто. Она стояла на разрисованной и гладкой деревянной поверхности, похожей на яшму, поддерживаемой совершенно такой же ножкой и четырьмя орлиными лапами, составлявшими основаніе. Бронзоваго цвѣта голова, походившая на бюстъ римскаго императора, была совершенно пустая, — поверхность на которой она стояла — тоже — и къ этой поверхности голова прикладывалась такъ плотно, что, незамѣтно было никакихъ слѣдовъ соединенія: верхъ пустой ножки приходился какъ разъ противъ груди и шеи статуи, а низъ опускался въ отверстіе другой комнаты, находившейся подъ той гдѣ помѣщалась голова. Сквозь эту пустоту, выходившую въ грудь бюста, проходила жестяная труба, такъ мастерски сдѣланная, что ее никто не замѣчалъ. Въ нижней комнатѣ помѣщался тотъ, кто давалъ отвѣты, прикладывая къ трубѣ поперемѣнно уши и ротъ; такимъ образомъ голосъ спрашивавшаго и отвѣчавшаго проходилъ какъ бы чрезъ рупоръ и такъ ясно и отчетливо слышно было каждое слово его, что не было ни какой возможности, открыть обмана. Умный и находчивый студентъ, племянникъ донъ-Антоніо, отвѣдалъ за предлагаемые вопросы; увѣдомленный дядей о томъ, кого онъ приведетъ въ очарованной головѣ, студентъ точно и легко могъ отвѣчать на все, что его спрашивали.
Сидъ Гамедъ говоритъ, что эта чудесная голова удивляла публику десять или двѣнадцать дней; скоро однако до городу распространился слухъ, что у донъ-Антоніо находится очарованная голова; отвѣчающая за предлагаемые ей вопросы, и владѣлецъ ея, безпокоясь, чтобы слухъ объ этомъ не возбудилъ вниманія зоркихъ стражей нашей вѣры, открылъ инквизиторамъ тайну удивительной головы, инквизиторы велѣли ему снять ее, боясь, чтобы она не смутила умовъ невѣждъ. Въ главахъ Донъ-Кихота и Санчо, голова оставалась однако по прежнему очарованной, отвѣчающей и разсуждающей, къ большему удовольствію рыцаря, чѣмъ его оруженосца.
Чтобы угодить донъ-Антоніо, отпраздновать пріѣздъ въ Барселону Донъ-Кихота, и позабавить публику его сумазбродствами, тамошняя молодежь задумала устроить черезъ недѣлю игру въ перстень, но ей не суждено было состояться.
Этимъ временемъ Донъ-Кихотъ пожелалъ осмотрѣть городъ, пѣшкомъ, безъ всякаго общества, кромѣ Санчо и двухъ слугъ донъ-Антоніо, боясь преслѣдованія разныхъ невѣждъ и городскихъ мальчугановъ, которые непремѣнно высыпали бы на встрѣчу рыцарю, еслибъ онъ появился въ городѣ верхомъ. Во время этой прогулки Донъ-Кихотъ, проходя по одной улицѣ, къ великому удовольствію своему прочелъ на большой вывѣскѣ; здѣсь печатаютъ книги. Не видѣвъ до сихъ поръ ни одной типографіи, ему очень хотѣлось подробнѣе разсмотрѣть ее и онъ вошелъ въ типографію вмѣстѣ со всѣми слугами. Тутъ онъ увидѣлъ, что въ одномъ мѣстѣ набирали, въ другомъ оттискивали, здѣсь поправляли, тамъ отливали въ формы, словомъ увидѣлъ всю работу, производимую въ большихъ типографіяхъ. Подошедши къ одной кассѣ, онъ спросилъ, что здѣсь дѣлается? рабочій разсказалъ ему въ чемъ дѣло, и удивленный Донъ-Кихотъ пошелъ дальше, и между прочимъ спросилъ одного наборщика, что набираетъ онъ?
Наборщикъ, человѣкъ съ очень порядочными манерами и очень порядочный на видъ, отвѣтилъ, что, онъ набираетъ одну книгу, переведенную съ итальянскаго.
— Какая это книга? спросилъ Донъ-Кихотъ.
— Bagatelli, отвѣтилъ ему самъ переводчикъ; таково заглавіе ея въ оригиналѣ.
— А что значитъ это, по испански? — спросилъ Донъ-Кихотъ.
— Бездѣлица, — заглавіе, какъ видите, пустячное, тѣмъ не менѣе, въ книгѣ этой можно найти много умнаго и хорошаго.
- Я знаю немного по-итальянски, сказалъ Донъ-Кихотъ, могу даже похвалиться, что пою нѣкоторые стансы Аріоста, но скажите мнѣ — я спрашиваю это не въ насмѣшку, а просто изъ любопытства встрѣчается ли въ вашей книгѣ слово pignata?
— Нѣсколько разъ — замѣтилъ переводчикъ.
— А какъ вы переводите его?
— Кострюлей — не иначе.
— Клянусь Богомъ, вы знатокъ въ итальянскомъ языкѣ; готовъ голову прозакладывать; что piace вы переводите словомъ нравится, piu — больше, su — на верху и giu — внизу.
— Конечно, замѣтилъ переводчикъ, какъ же иначе переводить.
— Клянусь послѣ этого Богомъ, воскликнулъ Донъ-Кихотъ, что васъ никто, должно быть, не знаетъ въ этой толпѣ, всегда трудно вознаграждающей похвальные труды и изящные умы. Сколько заглохло на свѣтѣ талантовъ, сколько погибло доблести, сколько зарыто геніевъ, и тѣмъ не менѣе мнѣ кажется, что переводить съ одного языка на другой, если только это переводъ не съ царственныхъ языковъ латинскаго и греческаго, все равно, что переворачивать къ верху ногами фландрскіе обои, показывая какія-то неясныя фигуры, по которымъ не можешь составить точнаго понятія ни о краскахъ, ни о цѣломъ картины. Къ тому же переводить съ легкаго и родственнаго языка, на это нужно совершенно столько же ума и таланта, какъ для переписки бумагъ; этимъ я не говорю, чтобы занятіе переводами не было похвально нисколько: человѣкъ можетъ заниматься чѣмъ-нибудь гораздо худшимъ, далеко менѣе полезнымъ. Изъ числа всѣхъ этихъ переводчиковъ, я исключаю впрочемъ Кристоваля Фигуереа и донъ-Жуана Жореги: одинъ въ своемъ переводѣ Пастуха Ѳидо, другой Аминты — умѣли бытъ на столько вѣрными подлиннику и вмѣстѣ оригинальными, что читая ихъ не знаешь, гдѣ оригиналъ, гдѣ переводъ? Но, скажите пожалуйста, вы печатаете эту книгу на свой счетъ, или вы продали рукопись книгопродавцу.
— Я печатаю ее на свой счетъ, отвѣтилъ переводчикъ и надѣюсь выручить отъ перваго изданія ея тысячу червонцемъ, наименѣе. Она печатается въ числѣ двухъ тысячъ экземпляровъ, которые живо разойдутся по шести реаловъ за экземпляръ.
— Мнѣ кажется, вы не много ошибаетесь, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, видно, что вы мало знакомы со всѣми уловками книгопродавцевъ. Съ двумя тысячами экземпляровъ этой книги на плечахъ, вамъ придется, увѣряю васъ, не мало повозиться и пропотѣть, особенно если эта книга пустая.
— Такъ что же, подарить ее книгопродавцу — что ли, сказалъ переводчикъ; онъ заплатитъ мнѣ три мараведиса и вообразитъ, что сдѣлалъ мнѣ этимъ ни вѣсть какое одолженіе, чорта съ два! я, слава Богу, прославился своими трудами и печатаю книги не для славы, а для барыша, потому что вся эта слава и мода не стоитъ, по моему, ни обола.