— Это вы подчуете не хлѣбомъ, намазаннымъ медомъ, а лукавствомъ на лукавствѣ, отвѣтилъ Санчо; только этого не доставало, чтобы послѣ щелчковъ, щипаній и колотій я сталъ бы еще потчевать себя кнутомъ. Лучше всего привяжите мнѣ камень къ шеѣ и киньте меня въ колодезь, если ужъ суждено мнѣ на роду врачевать чужія болѣзни, опохмѣляясь на чужомъ пиру. Оставьте меня, ради Бога, въ покоѣ, или я не ручаюсь за себя.
Между тѣмъ, Ахьтизидора усѣлась на верху катафалка и въ ту же минуту заиграли трубы, сливаясь съ звуками флейтъ и возгласами всѣхъ присутствовавшихъ, привѣтствовавшихъ воскресеніе дѣвы кликами: «да здравствуетъ Альтизидора, да здравствуетъ Альтизидора»! Герцогъ и герцогиня встали съ своихъ мѣстъ вмѣстѣ съ Миносомъ и Родомонтомъ и отправились съ Донъ-Кихотомъ и Санчо поднять изъ гроба Альтизидору. Притворяясь пробуждающейся отъ тяжелаго сна, Альтизидора поклонилась герцогу, герцогинѣ, двумъ королямъ и искоса взглянувъ на Донъ-Кихота сказала ему: «да проститъ тебѣ Богъ, безчувственный рыцарь, твою жестокость, отправившую меня на тотъ свѣтъ, гдѣ я пробыла, какъ мнѣ кажется, болѣе тысячи лѣтъ. Тебя же, добрѣйшій оруженосецъ на свѣтѣ, благодарю, благодарю за эту жизнь, которую ты возвратилъ мнѣ, и въ благодарность дарю тебѣ шесть рубахъ моихъ; сдѣлай изъ нихъ полдюжины сорочекъ себѣ; если рубахи эти не новы, по крайней мѣрѣ, онѣ чисты.» Въ благодарность за это, Санчо на колѣняхъ, съ обнаженной головой, держа въ рукахъ своихъ митру, поцѣловалъ руку Альтизидорѣ. Герцогъ велѣлъ снять съ него митру и пылающее покрывало и возвратить ему его шапку и камзолъ, но Санчо попросилъ герцога отдать ему покрывало и митру на память о такомъ чрезвычайномъ событіи. Старая и неизмѣнная покровительница Санчо, герцогиня, подарила ему мантію и митру, послѣ чего герцогъ велѣлъ прибрать со двора эстрады и катафалки и отвести Донъ-Кихота и Санчо въ знакомый имъ покой.
Глава LXX
Санчо провелъ эту ночь, противъ своего желанія, въ одной комнатѣ съ Донъ-Кихотомъ, чего ему, правду сказать, вовсе не хотѣлось: онъ зналъ, что рыцарь не дастъ ему всю ночь сомкнуть глазъ своими вопросами и отвѣтами, а между тѣмъ онъ не чувствовалъ ни малѣйшей охоты говорить; боль отъ недавнихъ бичеваній бичевала его до сихъ поръ и сковывала ему языкъ. И онъ согласился бы лучше провести эту ночь одинъ въ пастушьемъ шалашѣ, чѣмъ ночевать въ пышномъ покоѣ вмѣстѣ съ кѣмъ бы то ни было. И боялся онъ не напрасно. Не успѣлъ онъ лечь въ постель, какъ Донъ-Кнхотъ сказалъ ужъ ему: «Что думаешь ты, Санчо, о происшествіи этой ночи? Какова должна быть сила любовнаго отчаянія, если — ты видѣлъ это собственными глазами, — оно убило Альтизидору, умершую не отъ яда, не отъ стрѣлы, не отъ меча, а только отъ моего равнодушія».
— Чтобъ чортъ ее побралъ, отвѣтилъ Санчо, чтобы околѣла она, какъ и когда ей угодно и оставила бы меня въ покоѣ, потому что никогда я не воспламенялъ и не отталкивалъ ее. И право не понимаю и не могу понять я, такое отношеніе имѣетъ исцѣленіе этой взбалмошной дѣвки съ бичеваніемъ Санчо Павсо. Теперь я начинаю ясно видѣть, что есть въ этомъ мірѣ очарователи и очарованія, и да освободитъ меня отъ нихъ Богъ, потому что самъ я не могу освободить себя. А пока, дайте мнѣ, ради Бога, спать и не спрашивайте меня больше ни о чемъ, если вы не хотите, чтобы я выпрыгнулъ изъ окна головой внизъ.
— Спи, другъ Санчо, сказалъ ему Донъ-Кихотъ, если только боль отъ щипаній, щелчковъ и колотій позволитъ тебѣ заснуть.
— Никакая боль не сравнится съ тѣмъ стыдомъ, который беретъ меня, когда я подумаю, что меня щелкали дуэньи, провалиться бы имъ сквозь землю. Но дайте же мнѣ, ради Бога, спать, ваша милость, потому что сонъ облегчаетъ всякія страданія.
— Аминь, проговорилъ Донъ-Кихотъ, спи съ Богомъ.
Рыцарь и оруженосецъ заснули, и автору этой большой исторіи Сидъ Ганеду хочется теперь сказать, что заставило герцога и герцогиню устроить всю эту погребальную церемонію. Вотъ что говоритъ онъ по этому поводу: бакалавръ Самсонъ Карраско не забылъ, какъ Донъ-Кихотъ побѣдилъ и свалилъ на землю рыцаря зеркалъ; пораженіе это разстроило всѣ планы бакалавра Онъ рѣшился однако попытать счастія во второй разъ, надѣясь на лучшій исходъ, и узнавъ отъ пажа, приносившаго письмо и подарки Терезѣ Пансо, женѣ Санчо, гдѣ находится Донъ-Кихотъ, облекся въ новые доспѣхи, и на новомъ конѣ — съ щитомъ, носившимъ изображеніе серебряной луны, отправился вслѣдъ за Донъ-Кихотомъ въ сопровожденіи одного, везшаго за мулѣ оружіе его, крестьянина, но только не стараго оруженосца своего Ѳомы Цеціаля, боясь, чтобы не узнали его Донъ-Кихотъ и Санчо. Онъ посѣтилъ герцога и узналъ отъ него, что Донъ-Кихотъ отправился за Саррагосскіе турниры; герцогъ разсказалъ ему также всѣ мистификаціи, устроенныя въ замкѣ Донъ-Кихоту, исторію разочарованія Дульцинеи помощью бичеванія Санчо, уловку послѣдняго, увѣрившаго Донъ-Кихота, будто Дульцинея обращена въ крестьянку и какъ наконецъ герцогиня заставила повѣрить самого Санчо, что Дульцинея дѣйствительно очарована и что надувая другаго онъ самъ попалъ въ просакъ. Все это насмѣшило до нельзя бакалавра, удивившагося столько же наивности Санчо, сколько невѣроятному безумію Донъ-Кихота. Герцогъ просилъ бакалавра, чтобы побѣдителемъ или побѣжденнымъ онъ заѣхалъ къ нему въ замокъ послѣ битвы съ Донъ-Кихотомъ и подробно разсказалъ ему это происшествіе; бакалавръ далъ слово герцогу исполнить его желаніе и отправился отыскивать Донъ-Кихота. Не найдя его въ Саррагоссѣ, онъ отправился въ Барселону, гдѣ и произошло то, что мы знаемъ. На возвратномъ пути бакалавръ заѣхалъ въ герцогу въ замокъ, разсказалъ ему битву свою съ Донъ-Кихотомъ и условія, за которыхъ она состоялась, добавивъ, что, вѣрный своему слову, Донъ-Кихотъ какъ истинныя странствующій рыцарь, возвращался уже въ свою деревню прожить тамъ годъ своего искуса. «Этимъ временемъ», говорилъ бакалавръ, «я надѣюсь вылечить Донъ-Кихота отъ его безумія». Вотъ что побудило бакалавра наряжаться на всѣ лады. Ему больно было видѣть, говорилъ онъ, такого умнаго человѣка съ головой, перевороченной вверхъ дномъ». За тѣмъ бакалавръ простился съ герцогомъ и отправился въ деревню, ожидать тамъ слѣдовавшаго за нимъ Донъ-Кихота.
Вѣсти, сообщенныя герцогу бакалавромъ, побудили его сыграть съ Донъ-Кихотомъ послѣднюю шутку: такъ нравилось ему морочить рыцаря и оруженосца. Приказавши коннымъ и пѣшимъ занять вблизи и вдали отъ замка всѣ дороги, по которымъ могъ пройти Донъ-Кихотъ — онъ велѣлъ привести его волей или неволей въ замокъ, если только онъ попадется на встрѣчу высланнымъ имъ людямъ; и Донъ-Кихотъ, какъ мы видѣли, дѣйствительно попался. Извѣщенный объ этомъ герцогъ поспѣшилъ тотчасъ же устроить всю эту погребальную церемонію, велѣлъ зажечь факелы и свѣчи, положить Альтизвдору на катафалкъ, и все это было устроено натурально до нельзя.
Сидъ-Гамедъ замѣчаетъ по этому поводу, что мистификаторы и мистифицируемые были по его мнѣнію одинаково безумны, и что герцогъ и герцогиня не могли придумать ничего глупѣе, какъ насмѣхаться надъ двумя безумцами, изъ которыхъ одинъ спалъ уже какъ убитый, другой бодрствовалъ какъ полуумный; и съ первыми лучами солнца поднялся на ноги; — побѣдителемъ, или побѣжденнымъ, Донъ-Кихотъ никогда не любилъ нѣжиться въ постели. Призванная, по мнѣнію рыцаря, отъ смерти въ жизни, Альтизидора, угождая господамъ своимъ, отправилась къ Донъ-Кихоту и одѣтая въ бѣлую тафтяную тунику, усѣянную золотыми цвѣтами, покрытая той самой гирляндой, въ которой она лежала въ гробу, опираясь за черную эбеновую палку, она неожиданно вошла въ спальню рыцари. Смущенный и удивленный этимъ визитомъ, Донъ-Кихотъ почти весь спрятался въ простыни и одѣяло и совершенно онѣмѣлъ, не находя ни одного любезнаго слова для Альтизвдоры. Сѣвши съ тяжелымъ вздохомъ у изголовья рыцаря, Альтизидора сказала ему нѣжнымъ и слабымъ голосомъ:
— Только доведенныя любовью до крайности, знатныя дамы и дѣвушки, забывая всякое приличіе, позволяютъ языку своему открывать тайны сердца. Благородный Донъ-Кихотъ Ламанчскій! я — одна изъ этихъ влюбленныхъ, терпѣливая и цѣломудренная до того, что отъ избытка цѣломудрія душа моя унеслась въ моемъ молчаніи, и я умерла. Безчувственный рыцарь! размышіляя два дни тому назадъ о томъ, какъ жестоко ты обошелся со мною, вспоминая, что ты оставался твердымъ, какъ мраморъ, къ моимъ призваніямъ, я съ горя умерла, или по крайней мѣрѣ всѣмъ показалось, что я умерла. И еслибъ любовь не сжалилась надо мною, еслибъ она не явилась во мнѣ за помощь въ бичеваніи этого добраго оруженосца, такъ я навсегда осталась бы на томъ свѣтѣ.