— Лучше-бы было этой любви дѣйствовать за васъ черезъ моего осла, воскликнулъ Санчо, ужь какъ бы я поблагодарилъ ее за это. Но скажите, ради Бога, сударыня, — да пошлетъ вамъ господь болѣе чувствительнаго любовника, чѣмъ мой господинъ, — что видѣли вы въ аду? потому что тотъ, кто умираетъ съ отчаянія, долженъ же побывать тамъ.
— Должно быть я не совсѣмъ умерла, отвѣтила Альтизидора, потому что я не была въ аду; еслибъ я туда попала, такъ не выбралась бы оттуда, не смотря на все мое желаніе. Я только приближалась къ воротамъ его и увидѣла, что черти играли тамъ въ мячъ, одѣтые, какъ слѣдуетъ, въ камзолахъ и панталонахъ, съ валонскими воротниками, обшитыми кружевомъ и съ такими-же манжетами, высунувъ изъ подъ нихъ четыре пальца, чтобы руки казались длиннѣе. Они держали зажженныя ракеты, и что особенно удивило меня, это то, что мячъ замѣняла имъ — небывалая и невиданная вещь — книга, наполненная пыжами и надутая вѣтромъ. Но еще болѣе удивило меня то, что они не радовались, какъ всякіе игроки, выигрывая, и не печалились, проигрывая, а только ворчали, ругались и проклинали.
— Что къ тутъ удивительнаго? замѣтилъ Санчо; играютъ или не играютъ, выигрываютъ или проигрываютъ черти, они всегда недовольны.
— Должно быть такъ, отвѣтила Альтизидора, но вотъ что еще удивляетъ или удивило меня, это то, что мячъ, кинутый вверхъ, не падалъ назадъ, такъ что въ другой разъ его нельзя было подбросить и книги — новыя и старыя — такъ и летѣли одна за другой; между прочимъ одна изъ нихъ, вся въ огнѣ, но совсѣмъ новая и отлично переплетенная, получила такого тумака, что вся разлетѣлась. «Посмотри, что это за книга, сказалъ одинъ чортъ другому. — Вторая часть Донъ-Кихота Ламанчскаго, отвѣтили ему, написанная не Сидъ-Гамедомъ, а какимъ-то тордезиласскимъ аррагонцемъ.» Вонъ ее отсюда, кликнулъ чортъ, швырнуть ее въ бездны ада, чтобы не видѣли ея мои глаза. «Развѣ это такая плохая книга?» спросилъ другой чортъ. Такая плохая, сказалъ первый, что — я самъ чортъ — не могъ бы написать ничего хуже. Потомъ они принялись играть другими книгами, а я постаралась запомнить это видѣніе, услышавъ о Донъ-Кихотѣ, котораго я такъ пламенно люблю.
— Должно быть вы видѣли все это на яву, сказалъ Донъ-Кихотъ, потому что я одинъ на свѣтѣ. Новая эта исторія переходитъ изъ рукъ въ руки, но всякій швыряетъ ее. Я впрочемъ нисколько не встревоженъ тѣмъ, что брожу, какъ привидѣніе, во мракѣ безднъ и по свѣту земному — потому что въ этой исторіи говорится вовсе не обо мнѣ. Если она хороша, правдива, она проживетъ вѣка, если плоха, она скоро перейдетъ пространство, раздѣляющее колыбель ея отъ могилы.
Альтизидора вновь начала было жаловаться на безчувственность рыцаря, но Донъ-Кихотъ поспѣшилъ прервать ее: «я ужъ нѣсколько разъ говорилъ вамъ», сказалъ онъ, «что напрасно обратились вы съ вашей любовью ко мнѣ; я не могу любить васъ взаимно, и могу предложить вамъ — одну только благодарность. Я рожденъ для Дульцинеи Тобозской, и если есть на свѣтѣ рокъ, то онъ сохранилъ меня только для нее. Думать, что образъ другой красавицы можетъ затмить въ моемъ сердцѣ образъ Дульцинеи, значитъ мечтать о невозможномъ; невозможное же останется невозможнымъ и это должно заставить васъ забыть обо мнѣ«.
Услышавъ это, Альтизидора въ порывѣ притворнаго гнѣва воскликнула: «ахъ ты, доyъ-мерлюшка сушеная, ахъ ты чугунная душа, смертный ты грѣхъ, бездушнѣйшій негодяй изъ негодяевъ; если и вцѣплюсь тебѣ въ лицо, я выцарапаю тебѣ глаза. Неужели ты думаешь, донъ-избитый палками, донъ-побѣжденный, что я, въ самомъ дѣлѣ, умирала изъ-за тебя? Да вѣдь передъ тобой играли сегодня ночью комедію! Стану я изъ-за такого верблюда умирать!
— Я тоже думаю, перебилъ Санчо; потому что когда говорятъ будто влюбленный умираетъ отъ любви, такъ вѣдь это говорятъ для смѣлу. Языкъ безъ костей, говорить можно что угодно, но чтобы умереть отъ любви, пусть Іуда предатель повѣритъ этому.
Въ эту минуту въ комнату Донъ-Кихота вошелъ музыкантъ, пѣвецъ и поэтъ, пѣвшій извѣстныя строфы надъ гробомъ Альтизидоры: «Прошу вашу милость», сказалъ онъ низко поклонившись рыцарю, «считать меня самымъ вѣрнымъ и преданнымъ вашимъ слугой, я имъ сталъ давно, удивляясь вашимъ подвигамъ столько же, сколько вашей славѣ«
— Скажите, пожалуйста, кто вы такой? отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, чтобы я могъ отвѣтить вамъ, какъ вы того заслуживаете. Молодой человѣкъ сказалъ, что онъ пѣвецъ и музыкантъ, пѣвшій этой ночью.
— У васъ превосходный голосъ, отвѣтилъ Донъ-Кихотъ, но только я долженъ сказать вамъ, что ваша пѣснь была совсѣмъ не кстати; что общаго имѣютъ стансы Гарсиласко съ смертью этой дамы.
— Ничего, отвѣтилъ музыкантъ; но мы, поэты, пишемъ, что намъ на умъ взбредетъ и крадемъ, что придется, не заботясь о томъ, кстати это или некстати, зная, что всякая пропѣтая и написанная глупость сойдетъ намъ съ рукъ, какъ поэтическая вольность.
Домъ-Кихотъ собирался что-то отвѣтить, но ему посѣщалъ приходъ герцога и герцогини. Между хозяевами и гостемъ завязался тогда длинный и пріятный разговоръ, въ продолженіе котораго Санчо наговорилъ столько милыхъ вещей и такихъ злыхъ шутокъ, что вновь изумилъ герцога и герцогиню своей тонкой остротой, соединенной съ такимъ простодушіемъ. Донъ-Кихотъ просилъ герцога позволить ему отправиться сегодня же, сказавъ, что побѣжденнымъ рыцарямъ приличнѣе жить въ свинушникѣ, чѣмъ въ царственныхъ чертогахъ. Герцогъ охотно согласился на это, а герцогиня спросила его, золъ ли онъ на Альтизидору?
— Герцогиня, сказалъ Донъ-Кихотъ; все несчастіе, вся бѣда этой дѣвушки происходитъ отъ праздности, она всему виною, и самое лучшее, что можно посовѣтовать Альтизидорѣ, это заняться какимъ-нибудь честнымъ дѣломъ. Въ аду, говоритъ она, наряжаются въ кружева, вѣроятно она тоже умѣетъ плести ихъ, пусть же прилежно займется она этимъ дѣломъ, и пока пальцы ея будутъ заняты иглой, любимый или любимые образы не будутъ тревожить ея воображенія. Вотъ мое мнѣніе, вотъ мой совѣтъ.
— Да тоже и мой совѣтъ, подхватилъ Санчо; потому что въ жизнь мою не встрѣчалъ я кружевницы, умершей отъ любви. Работающая дѣвушка думаетъ больше о работѣ, чѣмъ о любви. Я по себѣ сужу: работая въ полѣ, я не думаю о моей хозяйкѣ, Терезѣ Пансо, а между тѣмъ, я люблю ее, какъ звѣзду глазъ моихъ.
— Ты правъ, Санчо, замѣтила герцогиня; и я съ сегодняшняго же дня усажу Альтизидору за работу, она къ тому же такая мастерица въ разныхъ рукодѣльяхъ.
— Не зачѣмъ вамъ этого дѣлать, сказала Альтизидора; мысль о томъ, какъ безчувственно оттолкнулъ меня, какъ сурово обошелся со мною этотъ бродяга, убиваетъ во мнѣ всякую любовь. Прошу васъ, позвольте мнѣ уйти, чтобы не видѣть, не скажу этого печальнаго образа, а этого несчастнаго отвратительнаго скелета.
— Видно не даромъ говорятъ, будто дерзости дѣлаютъ для того, чтобы найти предлогъ простить, замѣтилъ на это герцогъ.
Альтизидора притворно утерла глава платкомъ, поклонилась своимъ господамъ и вышла изъ комнаты.
— Бѣдная, бѣдная дѣвочка, проговорилъ во слѣдъ ей Санчо; а впрочемъ по дѣломъ, вольно же было полюбить ей этого недотрогу съ сердцемъ — твердымъ, какъ камень и съ душою — сухой какъ тростникъ; кабы полюбила она меня, не ту бы я пѣсеньку запѣлъ ей.
Этимъ кончилась бесѣда Донъ-Кихота съ хозяевами; одѣвшись онъ пообѣдалъ съ ними и послѣ обѣда отправился въ путь.
Глава LXXI
Опечаленный и обрадованный: — опечаленный своимъ пораженіемъ, обрадованный чудесной силой, обнаруженной Санчо при воскресеніи Альтизидоры, — отправился изъ замка побѣжденный странствователь Донъ-Кихотъ. Онъ однако нѣсколько сомнѣвался, чтобы влюбленная дѣвушка унерла отъ любви въ нему, Санчо же отправился далеко необрадованный; — особенно тѣмъ. что Альтивидора не подарила ему обѣщанныхъ шести рубахъ. Думая и передумывая объ этомъ, онъ сказалъ своему господину: «право, господинъ мой, должно быть я самый несчастный лекарь на свѣтѣ, другіе лекаря, уморивши больнаго, требуютъ еще денегъ за это; — экой трудъ, подумаешь, прописать какое-нибудь лекарство, котораго они не приготовляютъ даже, а велятъ приготовить аптекарю на бѣду больныхъ; — между тѣмъ я, излечивая другихъ своими боками, исщипывая, избивая, искалывая булавками и хлестая себя плетьми, я — не получаю за это ни обола. Нѣтъ, ужъ если попадется теперь въ мои руки больной, такъ я потребую впередъ за леченіе: священникъ кормится обѣднями, которыя онъ поэтъ, и я не думаю, чтобы небо одарило меня такимъ чудеснымъ свойствомъ для того, чтобы я помогалъ имъ другимъ, не получая за это ни дна, ни покрышки.