В голосе подполковника отчетливо звучали дружеские нотки, а один и тот же вопрос, заданный еще раз, заставил насторожиться, вдуматься во все происходящее. Ведь не из простого любопытства у него спрашивают: на сколько частей он резал скипу? Валентину стало стыдно за свою вспыльчивость, и он, запинаясь и краснея, проговорил:
— Вы меня простите… Я тут нагрубил… Никогда я не бывал в таких передрягах, и честное слово, это очень неприятно!.. Поверьте!..
— Верю! — Кремнев рассмеялся просто, по-дружески.
Потом улыбка исчезла. Он встал, пересел за свой письменный стол и сказал совсем не строгим, товарищеским тоном:
— Теперь, Валентин, давай подумаем: кто разрезал четвертую часть скипы еще на две и почему он это сделал?
«Так вот в чем дело… Кто-то еще резал скипу!»? — подумал Валентин.
— Не знаю, — растерянно ответил он.
— Главный энергетик шахты осмотрел место происшествия и сказал, что пожар произошел от самовозгорания угля в отработанном поле. Дескать, цех вентиляции плохо работает. Начальник цеха вентиляции Ардова утверждает, что этого быть не может. Может быть, прав газозамерщик Шорин? Он сказал, что пожар мог произойти из-за резки скипы, которую производил ты десятого августа. В отработанном поле, куда уходят рельсы откатки, очевидно, произошло «короткое», от него загорелось дерево, и пошло, пошло… Действительно, там он нашел наплавки на рельсе и на отсасывающем проводе, — подполковник помолчал немного и продолжал уже уверенно: — Значит, пожар начался от сварки. С этим нельзя не согласиться.
— Не могло этого случиться, — чуть не плача от обиды, воскликнул Валентин. — Я под скипу изоляцию подкладывал — брусья и резиновые прокладки, а потом резать начал. Это и горноспасатель подтвердит.
— Что ты все на горноспасателя ссылаешься? — удивился Кремнев. — Я тебе верю.
— Верите?! — обрадованно переспросил Валентин.
— Это сделал тот, кто отрезал пятый кусок скипы, — теперь голос подполковника звучал глухо, гневно…
Затем Кремнев стал подробно расспрашивать о работниках шахты: Клавдии Ардовой, механике и горных мастерах. Его интересовало их отношение к работе, к подчиненным и многое другое. О механике Валентин рассказал более или менее подробно, потому что находился в его подчинении, а о других — почти ничего. По его мнению, они были люди хорошие, честные. Подполковник охотно согласился с ним.
— А Шорин как тебе нравится? — вдруг спросил Кремнев. — Говорят, балагур и работяга славный?
— Шорин? Это точно! Мужик добрый и работник отменный. У него на участке всегда порядок!.. Много шуток-прибауток знает, песни любит петь… Веселый старик!
— Старик! Какой он старик? — рассмеялся подполковник. — Ему всего сорок четыре года. Мы с ним почти одногодки.
— А бородища у него вон какая! Как в песне поется: «Аж отсюда, через сюда и оттуда вон туда!..»
— Борода, верно, знатная… Значит, хороший человек?
— Очень хороший! Слово — закон! Честный. Один пожар потушил… Молодец!
— Согласен, вполне согласен… Дело серьезное. Нам всем нужно вместе думать… Много думать… Бдительность — на передний план!
В это время Валентин почему-то вспомнил рассказ Шорина об огненной куртке и улыбнулся. Подполковник сразу заметил улыбку и спросил:
— Что-то интересное вспомнил? Поделись, может, и я посмеюсь.
— Да так, пустяки.
— Не стесняйся, рассказывай.
— Сказку тут выдумали и болтают…
И Валька рассказал Кремневу все, что услышал от Сосипатра Спиридоновича.
— Сказка, конечно, сказка. Но очень интересная сказка… — Последние слова Кремнев произнес с расстановкой, глядя немигающими глазами поверх головы Медведя. Молчание затянулось, и Валька от нетерпения начал уже ерзать на стуле, но тут подполковник, словно стряхнув с себя что-то, взглянул на Вальку, встал, протянул ему руку и сказал:
— Извини, что отобрал у тебя столько хороших часов сна.
— Сон — это пустяки. Пустяки. Право, пустяки! — ответил Валентин, пожал протянутую руку и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
Подполковник несколько раз медленно прошелся по кабинету и остановился у письменного стола. Что же известно о пожаре?
Сосипатр Шорин, как и обещал, прежде чем уйти на аммонитовый склад, завернул на четвертый горизонт. Метров за двести от площадки он почувствовал горьковатый запах гари. Остановился. Хотел было бежать к подъемнику, но раздумал и бросился к площадке.
Добежав до скипы, он направил луч прожектора на чураковую перемычку. Дым пробил ее в нескольких местах и змейками выползал оттуда.
Шорин вспомнил об огнетушителях и побежал к ним. Они лежали на месте. Прижав одной рукой самоспасатель к губам, он схватил красный баллон и бросился к перемычке. И тут же он понял, что огнетушитель не поможет: пожар за перемычкой. Тогда, отыскав щит с пожарным инвентарем, он сорвал с него кирку, топор, пробил в перемычке небольшое отверстие, затем развалил чураки и вместе с огнетушителем перебрался на ту сторону.
Как он и думал, горел деревянный хлам. Языки пламени яростно метались по стойкам «костров» и жадно пожирали их.
Шорин, задыхаясь от жары и угара, начал разбрасывать горящие стойки.
Потом, с опаленными бровями и бородой, он схватил огнетушитель, ударил поршнем о рельсу, и когда шумная пена вырвалась из горловины, уверенно направил ее на пламя. На мгновение огонь ослаб, но тут же забушевал еще с большей силой, злобно набрасываясь на человека, стараясь смести его со своего пути и прорваться в штрек.
Шорин притащил второй огнетушитель, но и на этот раз ничего не мог сделать: неудержимый и всесильный огонь стал выбираться оттуда в откаточный штрек, плотно припадая к его стенам, впиваясь в уголь своими острыми жалами.
Недалеко от перемычки шахтеры и подобрали Шорина. Он с трудом приподнял отяжелевшие веки и прошептал прерывистым голосом:
— Пожар за перемычкой… Гасил — не вышло… — И закончил совсем тихо, словно в бреду: — Скипа… Резал… Медведь…
Глава третья
В кабинет Кремнева сдержанно, почти неслышно, постучав в дверь, вошла симпатичная, внушительная женщина.
Взглядом пристальным и в то же время очень быстрым, чтобы не показаться дерзким и назойливым, Кремнев внимательно окинул всю ее высокую фигуру.
Женщине было лет двадцать восемь. Не по возрасту массивная, она носила широкополую зеленую соломенную шляпу, обрамленную белой шелковой лентой, концы которой спускались на спину.
Платье также было зеленым, а в тон ленте сверкали белизной накладной воротничок и пояс с четырьмя пушистыми кистями. Добрые и доверчивые карие глаза, вздернутый небольшой нос и приятный матовый оттенок щек с легким, почти незаметным румянцем придавали ее лицу какое-то задорное, детское выражение.
Подполковник знал ее и