Мир перед глазами расплывался, рушился на части, словно карточный домик, сердце было разбито вдребезги, разлетаясь острыми, мучительными осколками, каждый из которых вонзался всё глубже и больнее. Мучительная, непереносимая боль пронзила меня насквозь, как будто зазубренный край раскалённого стекла вошёл прямо в душу, разрывая её.
— За что? — вырвался из моей груди шёпот, полный боли и растерянности, обращённый к ухмыляющейся, торжествующей Рите, чьё лицо исказилось в злорадной гримасе.
— А почему только у твоего ребёнка должен быть отец? — хищно сверкнули её глаза, и голос зазвенел надменно и вызывающе, словно колокол, возвещающий о победе. — Чем мой малыш хуже?
2
— Какой... малыш? — слова с трудом слетели с моих онемевших губ, едва различимые в оглушительной тишине. Взгляд беспомощно метался между Ритой и мужем, ища хоть тень опровержения, хотя бы крупицу спасительной неправды, способной остановить это падение. — Стас?.. — голос мой сорвался, сломался на острие предательства, став хриплым, почти детским, полным боли.
Он молчал. Молчание было мучительнее любого крика, оно раздирало, разъедало изнутри, словно кислотой обливало кровоточащую рану, которую он сам и нанес, не дрогнув. Стас не оправдывался, не отрицал — просто стоял, потупив глаза, будто осужденный на плахе, ожидающий приговора.
— Доченька... — раздался знакомый, дрожащий голос. Это была мама. Она резко возникла рядом, словно инстинктом почуяв беду, надвигающуюся на меня. — Пойдём, выйдем, тебе нужно на воздух. Здесь воняет... похабщиной и блядством.
— Антонина Петровна! — вспыхнула Рита, в голосе которой звенела фальшивая обида, показное возмущение. — Я не позволю вам оскорблять меня!
— Тебя?! — глаза мамы метали молнии, а голос сорвался в яростный шёпот, за которым скрывалась едва сдерживаемая боль, глубоко засевшая в её сердце. — Да тебя убить мало за такое. Ты словно саранча, Рита. Вторглась в дом, где тебя кормили, поили, принимали с любовью… И разрушила его до основания. Чего ради? Чтобы отнять у моей дочери всё, ради чего она жила, всё, что было для неё дорого?
Мама крепко прижала меня к себе, обхватив дрожащими руками за плечи, и начала гладить по спине, словно пыталась удержать меня от падения в пропасть, в которую уже летело моё сердце, разбиваясь о невидимые скалы.
— А ты, Стас, — её голос стал металлическим, резким, словно удар плети, хлестнувшей по воздуху. — Что же ты наделал? Как ты мог так поступить, забыв обо всём? Твой собственный ребёнок в данную секунду находится под сердцем у твоей жены… девочка… твоя дочь, которую ты так ждал...
— Мам, она ведь тоже… беременна, — эти слова рвались наружу с неимоверным усилием, будто проходя через плотный комок, застрявший в горле. Язык прилип к нёбу, а мир вокруг закружился в тревожном, мутном водовороте, грозя затянуть меня с головой в бездну отчаяния.
— Что ты сказала? — мама резко обернулась ко мне, нахмурившись и наклонившись ближе, всматриваясь в моё лицо, как будто не веря своим ушам, услышав невозможное.
— Рита… от Стаса… беременна-а-а… — простонала я, надрываясь от боли, и в тот же миг завыла, утопая в рыданиях, уткнувшись в плечо мамы, как маленькая, разбитая девочка, потерявшаяся в огромном мире. Внутри что-то окончательно обрушилось, хрустнув под тяжестью невыносимой реальности.
— Эля… — голос мужа раздался как плеть, неожиданно громко, хлестко, холодно, заставляя вздрогнуть. — Давай поговорим.
— О чём?! — срываясь на крик, вспыхнула мама, глаза её метали гнев, подобный молниям. — Как ты, подонок, ухитрился обрюхатить Ритку?! Наплевав на чувства своей жены?! Пошли оба вон, и ты, и эта... "подруга". А вы что, замерли? Представление окончено! Торт отведали — хватит, пора расходиться!
— Антонина Петровна, — хрипло, с какой-то обречённой мягкостью произнёс Стас, будто надеясь хоть на крупицу понимания, на сострадание, — это наши с Элей проблемы...
— Вот она твоя проблема, — жёстко отрезала она, не сводя с него испепеляющего взгляда. Её рука не прекращала ласково, но настойчиво гладить мои волосы, словно создавая вокруг меня невидимый щит из материнской любви и ярости, оберегая от мира. — Стоит беременная, шампанское хлещет. Вот с ней и решай.
— Тоня! — раздался голос свекрови, приглушённый, будто сквозь толщу воды, полный нерешительности. — Может, и правда стоит дать им поговорить? Возможно, всему найдётся разумное объяснение, способное прояснить ситуацию...
— Объяснение? — мама вскинула голову, усмехнувшись с ядовитой иронией, словно клеймя его слова. — Он что, шёл, оступился и случайно на Ритку без штанов упал? Или, может, это у них такая форма йоги, новомодное увлечение?
Я больше не могла это слушать. Каждое слово, словно осколок, впивалось в кожу, причиняя невыносимую боль. Зал, ещё недавно полный света и улыбок, теперь казался удушающе тесной ловушкой, из которой не было выхода. Мне хотелось сбежать. Исчезнуть. Раствориться в тишине, где не будет слов, взглядов, никаких «объяснений», способных лишь усугубить боль.
— Что значит «упал»?! — взорвалась Рита, дерзкая и громкая, как рвущийся из перегретого котла пар, не сдерживая эмоций. — Между нами всё было по любви, ясно?! Стас, ну скажи что-нибудь! Не молчи как идиот!
— По какой ещё любви?.. — выдохнул Стас, и в голосе его послышался лёд, леденящий душу. Он даже не посмотрел на неё. Только на меня. Причем резко, пронзительно, со странной смесью растерянности и вины, которая терзала его. — Эля, дай мне всё объяснить… — уже другим, более мягким тоном произнёс он, и в ту же секунду я почувствовала, как дочка внутри шевельнулась, толкнув ножкой, будто реагируя на его голос, на его присутствие.
— Ты спал с ней? — подняв голову с маминых плеч, спросила я, глядя прямо в лицо человеку, который ещё утром был для меня всем, а теперь стал чужим.
Он молчал. Его глаза вонзались в меня, жгли, но ответа так и не последовало. Никакого "нет". Никакого "да". Только тишина, медленно, но верно разрушающая остатки надежды, обращая их в прах.
— А ты сама слепая что ли? Или думаешь, мне ветром ребёнка надуло? — рявкнула Рита, криво усмехнувшись, словно наслаждаясь каждой каплей боли, которую удавалось причинить.
— Господи, как же ты мне осточертела! — неожиданно взорвался Стас. Его голос гремел, как раскат грома, срываясь с натянутых до предела нервов.
Он резко схватил Риту за локоть — та испуганно вскрикнула, и прежде чем кто-либо успел вмешаться, они оба исчезли в дверях, оставив за собой пустоту и горечь, наполнившие зал.
3
— Бессовестный! — распалялась ещё больше моя мама, голос её дрожал от гнева, словно натянутая до предела струна, пока взгляд, исполненный огня,