— Здесь ты можешь оставаться до самой выписки малышки, — говорил Роман по телефону. Его голос звучал негромко, но в нём была та уверенность, на которую так тянуло опереться. — Эту больницу найти непросто. А найти тебя в ней — и подавно. Так что просто будь здесь. Отдыхай. Никто вас не потревожит.
Он не преувеличивал. В течение почти недели я существовала в этой почти нереальной, стерильной тишине. Я спала, ела нормальную еду, выходила на воздух, просто дышала, как будто заново училась быть человеком. А всё остальное время проводила возле дочери. Этот островок покоя, ограждённый от внешнего мира стенами и соснами, стал моим временным убежищем, коконом, где можно было забыть о боли, страхе и предательстве. Всё сузилось до одной-единственной точки — крошечного существа, лежащего под куполом инкубатора.
И он был прав. Почти целую неделю я жила в этой блаженной изоляции. Я ела, гуляла на свежем воздухе, а большую часть времени проводила рядом с дочкой. Тишина этого места, его уединённость и спокойствие дали мне передышку, которой я так отчаянно нуждалась. Впервые за долгое время я почувствовала, что моя жизнь сузилась до одного единственного важного человека — моей дочери. Наш маленький мир был уютным, теплым, словно кокон, в котором можно было спрятаться от всех бед.
Сквозь прозрачное стекло купола я в последний раз за этот день посмотрела на свою девочку. Её маленькое личико, пухлые щёчки и тонкие реснички вызывали у меня трепет. Как будто этот крошечный человечек был центром моей вселенной, и ничего больше в мире не существовало.
— Спасибо, теперь приду завтра, — тихо поблагодарила я медсестру, бережно погладила стекло и, медленно отступив, покинула бокс, не отрывая взгляда от своего чуда.
Впервые со дня родов я почувствовала нечто, отдалённо напоминающее спокойствие. Не иллюзию, не временное облегчение, а хрупкую, почти невесомую уверенность в том, что, возможно, всё будет хорошо.
Здесь, в этой тишине, среди сосен, стерильного воздуха и заботливых рук врачей, я наконец перестала вздрагивать от каждого звонка, от каждого имени, произнесённого вслух. Прогнозы становились всё оптимистичнее, и прежняя тревога, цепко вцепившаяся в моё сердце, понемногу ослабляла хватку. Остальной мир потускнел, как выцветшая фотография, оставшаяся где-то за закрытой дверью.
Но едва я успела вдохнуть чуть глубже, как всё внутри сжалось вновь.
— А здесь у нас — отделение для проблемных малышей, — раздался громкий голос из коридора. Мимо прошла делегация людей в белых халатах и строгих костюмах. Министр или спонсоры, как упоминала медсестра. Я машинально отступила в сторону, стараясь не привлекать внимания.
Но вдруг холодная, крепкая рука схватила меня за запястье. Ледяной укол страха пронзил моё тело, словно вены заполнил кипящий адреналин. Я резко обернулась, уже готовая обороняться, но только лишь встретила его взгляд.
Стас.
Он стоял прямо передо мной в белом халате, будто часть этой делегации. Как всегда безупречно одетый, с идеальной причёской, но что-то в нём было другим. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени, а в глазах появилась какая-то отчаянная мягкость. Но этот его взгляд... Жадный, прожигающий меня насквозь. Я почувствовала, как невидимая петля затягивается вокруг горла.
Он будто замер, осматривая меня, а затем взгляд его скользнул по боксу за стеклом. И в этот момент я увидела, как что-то меняется в его лице. До него дошло, где он находится. Глаза широко раскрылись, и, не сказав ни слова, он поспешил догнать делегацию. Уже на ходу он обернулся и одними губами шепнул:
— Люблю.
Мир вокруг сжался в точку. Я не помню, как добралась до своей палаты. Всё вокруг стало размытым фоном, словно кто-то потушил реальность дежурным нажатием кнопки.
Внутри меня бушевал ураган — от страха до гнева. По пустым коридорам я летела, как на пожар. В своей просторной комнате, которая раньше казалась мне уютным убежищем, я уже не могла найти себе места. Ходила из угла в угол, обнимая себя руками, пытаясь унять дрожь.
Стас нашёл меня.
Он не мог оказаться здесь случайно. Стас всегда занимался благотворительностью, но я знала: его появление именно в этом месте не было совпадением. И когда спустя час он вошёл в мою палату, я уже была готова.
Стас появился так тихо, что я не сразу его заметила. Даже не постучал. В его уверенной походке читалось, что он считал себя вправе войти без спроса. Моё сердце сжалось.
— Привет, — произнёс он, вставая напротив меня. Голос его был тихим, почти умоляющим. — Я очень волновался, Эльчонок мой… И безумно скучал.
Я сжала плечи и посмотрела на него исподлобья, не разжимая рук. Объятие самой себя оказалось единственной доступной бронёй.
— Здравствуй, Стас. Не стоило, — мой голос звучал ровно, почти чуждо. Только внутри клокотало.
— Милая, почему ты сбежала? Мы же так и не поговорили нормально...
Я выдохнула — резко, с рывком. Внутри вспыхнул огонь, прожигая грудь. Голос сорвался, стал звонким от ярости:
— О чём ты хотел поговорить, Стас? Чтобы я снова слушала твои сказки? Чтобы ты, как всегда, глядя в глаза, врал напропалую? Поздравляю. Пусть твоя Ритка родит тебе богатыря. А меня и мою дочь забудь. Нам больше нечего делить.
Он побледнел. Моргнул. Его лицо исказилось, как будто я ударила его открытой ладонью, с размаху, по самолюбию.
— Ты о чём, Эль? Эта дура не от меня беременна.
Я приподняла бровь и усмехнулась. Коротко, с леденящей горечью. Как будто издевалась не над ним, а над своей собственной, усталой верой в чудеса.
— Хоть сейчас не ври. Она сама мне прислала тест ДНК.
— Какой тест, Эля? — Стас повысил голос, его спокойствие треснуло, как стекло. — Она залетела от какого-то урода. Бандита! Я здесь причём?!
Эти слова обрушились на меня, как хлёсткая пощёчина. Старая, узнаваемая интонация — обиженная, оправдывающаяся, снова лепящая ложь в обёртку правды. Колени будто подломились. Я судорожно сжала руки в кулаки. Ногти впились в ладони, чтобы хоть так унять дрожь.
— Уходи, Стас, — вырвалось