Стас, завершив разговор, нажал на отбой, и в палате вновь воцарилась тяжёлая, осязаемая тишина, словно плотная пелена, окутавшая пространство.
Я сидела, совершенно растерянная, не зная, как осмыслить только что услышанное. Все мои мысли, подобно осколкам разбитого зеркала, смешались в единый, беспорядочный поток, лишая ясности. В груди, казалось, образовался неподатливый комок, удушающий, мешающий сделать полноценный вдох.
Стас, не произнося ни слова, опустился на корточки рядом со мной. Его глаза, устремленные на меня, были полны тревоги и чего-то ещё — быть может, глубокой вины, а возможно, и робкой надежды, едва теплившейся в их глубине.
— Прости, что тебе пришлось всё это слушать, — тихо произнёс он, глядя на меня снизу вверх. Его голос, впервые за весь этот мучительный разговор, стал мягким, почти нежным, лишенным прежней холодности. — Но я должен был убедить тебя, что Ритка всё врёт…
Я медленно покачала головой, ощущая, как предательски дрожат мои руки. Слова, застрявшие где-то глубоко внутри, никак не могли найти выхода, оставаясь невысказанными.
— Я не знаю, что сказать… — прошептала я, чувствуя, как слёзы, обжигая, начинают подступать к глазам, грозя пролиться.
— А ты ничего не говори, Эльчонок, — ласково перебил он, и его голос прозвучал так искренне, что что-то внутри меня, словно струна, дрогнуло, откликаясь на его тепло. Он накрыл мои дрожащие руки своими, крепкими, теплыми ладонями. — Просто дай мне возможность заботиться о вас с малышкой.
Его прикосновение, подобно электрическому разряду, будто разрядило накопившееся напряжение, наполнив меня странным, непривычным теплом. Но внутри меня всё ещё бушевал шторм — гнев, растерянность, боль, смешиваясь в единый, неразрешимый клубок эмоций.
Я смотрела в его глаза, пытаясь найти ответы на множество вопросов, но там была лишь одна, ярко выраженная эмоция — надежда.
28
Стас
С тех самых пор, как обрел я своих девочек, дни мчались неудержимым потоком, словно размазанные мазки краски на холсте бытия. Картины сменяли одна другую с такой головокружительной скоростью, что едва оставалось мгновение на осознание происходящего. Работа, ремонт, и, конечно же, больница, ставшая временным пристанищем для Эли и нашей новорожденной, прекрасной дочери — всё это завертелось в единый бешеный вихрь, неумолимо затягивающий, не оставляющий ни единой крохи времени для передышки, для обыкновенного отдыха.
Спокойный, безмятежный сон теперь представлялся мне чем-то далёким, почти мифическим, недостижимым миражом.
Я позволял себе забыться лишь на пару часов, склонив голову над ворохом документов, или погрузившись в забытьё на сиденье автомобиля, ставшего моим убежищем.
Нормальная еда? Да кто мог думать о такой приземленной материи в этом безумии?
На ходу я перехватывал что придется, чаще всего доедая то, что оставляли мне мои заботливые, но молчаливые родители. Они, словно прочитав мои мысли, без слов понимали, что я теперь буквально живу на грани, балансируя на краю истощения.
Когда же, наконец, я узнал о местонахождении своей жены, первое, всепоглощающее желание было броситься к ней незамедлительно, без промедления, но внутренний голос рассудка подсказывал, что спешка здесь неуместна.
И хотя первоначальная мысль, словно огненная стрела, пронзила мозг — убить Ромку, вечно пускающего слюни на мою жену, за его излишнюю, назойливую заботу о ней, — я быстро пришёл в себя, осознав абсурдность этого порыва. Понял, что в данный момент он совершил для меня нечто невероятное, подарив бесценное. Ведь именно благодаря ему моя семья оказалась в лучшем медицинском учреждении страны, в месте, дарующем надежду.
Теперь я был ему даже признателен, хотя вслух признаваться в этом, конечно, не собирался.
Но добраться до стен этой больницы оказалось не так уж просто.
Сначала пришлось собрать ворох необходимых документов, затем — терпеливо объяснять всем этим начальникам и охранникам, кто я такой и какова цель моего визита. Всё это требовало колоссальных затрат времени и сил, но в тот момент я был готов на всё, пренебрегая усталостью, лишь бы увидеть своих девочек, вновь почувствовать их присутствие.
И когда это, наконец, случилось, когда я увидел Элю в одном из длинных, холодных коридоров, всё вокруг будто остановилось, замерло, предвещая нечто важное.
Она… Как же она прекрасна!
Даже после всех бурь, прокатившихся по нашей жизни, она оставалась такой же нежной, неувядающей в своей красоте, неизменно любимой. Я с трудом сдерживал себя, чтобы не броситься к ней с объятиями, которые могли бы показаться слишком навязчивыми, отпугивающими.
Вместо этого, повинуясь внезапному порыву, я тихо подошел, осторожно взял её за руку, словно боялся, что она, подобно призрачному видению, растворится в воздухе. Легкое, почти невесомое прикосновение её пальчиков словно зарядило меня неведомой энергией, какой я не ощущал уже давно. Это было сродни глотоку свежего, животворящего воздуха, вдохнувшему в меня новую жизнь. И в тот миг смысл всего, что я делал, всей моей суетной деятельности, вдруг стал предельно ясен, кристально чист.
И с этим чувством, будто неся в себе новообретенный оберег, я вошел в отделение патологии новорождённых. В голове звучали лишь позитивные, жизнеутверждающие мысли, мне казалось, что ничто, абсолютно ничто не сможет омрачить этот драгоценный момент, нарушить его целостность.
Но стоило мне лишь увидеть нашу крошку, укрытую под прозрачным куполом инкубатора, как всё внутри перевернулось, обернувшись мучительной болью.
Маленькое, хрупкое тельце… Её ручки были настолько крошечными, что мне казалось, они могли бы легко уместиться на моём пальце, словно игрушечные. Она лежала совершенно неподвижно, погруженная в сон, а я не мог оторвать от неё глаз, завороженный её беззащитностью. Горечь, обжигающее разочарование в самом себе накрыли меня с головой, подобно внезапно обрушившейся волне. Весь тот оптимизм, с которым я вошел в отделение, рухнул в одночасье, оставив после себя лишь едкую, всепоглощающую боль.
Этот маленький человечек должен был, по всем законам бытия, находиться в животе у своей мамы, уютно свернувшись калачиком. Должен был ежесекундно чувствовать её тепло, её бесконечную заботу. Должен был находиться в полной безопасности, огражденный от всех невзгод.
А вместо этого она лежит здесь, подключённая к аппаратам, зависимая от лекарств и приборов, вместо любви и покоя, коих так жаждет каждая новорожденная душа. И я не мог винить никого, кроме себя самого. Всё это случилось из-за меня. Мои ошибки, мои слабости, словно цепь роковых событий, привели нас сюда, в это скорбное место.
Эти мысли, подобно разъедающей кислоте, съедали меня изнутри, не оставляя ни минуты покоя, но я, стиснув зубы, не подавал виду. Я отчетливо понимал, что сейчас моя главная задача — заботиться о них, быть рядом, оберегая их покой.
Они — моя семья,